Дир возился с креплением щита и изредка поглядывал на молчавшего предводителя.

Аскольд стоял на маленьком помосте своей ладьи, всматривался в воды бухты, переводил взгляд на солнце, затем снова на воду, ждал пророческого явления на воде или на небе, но ничто не предвещало неудачи. Надо было смотреть ещё и ещё, ни о чём не думать, а в голове, как назло, звенела фраза, сказанная им напоследок Игнатию:

"Я буду грабить твой народ столько и так, чтобы твои турмархи и клайзнархи [89] вместе с твоим Фотием без тебя не смогли меня остановить!"

Игнатий грустно улыбнулся: "Если бы… Но просить Язычника ни о чём нельзя. Всё сделает наоборот! И как лучше поступить, не знаю! Что Бог даст!.." - успел подумать он, как услышал другое:

– Знай, патриарх, я не учую твои молитвы против меня!
– уверенно заявил Аскольд и пояснил: - Сильным и смелым наши боги в момент опасности закрывают глаза и затыкают уши! Прочь все смятения!

Игнатий смотрел на Аскольда широко раскрытыми глазами, и понимал только одно; и у этого Язычника вера на первом месте! Но вера в свою силу! Или в силу своего духа?..

Аскольд подождал, что скажет в ответ патриарх, но тот молчал, зная, что ничем не переубедит буйно-тщеславного вождя несметного полчища язычников, и нетерпеливо поглядывал на своего возбуждённого освободителя. И тот не выдержал:

"Знаю, что своим хронистам ты не поведаешь всей правды о своём избавлении от тирании Варды, но прошу об одном: не считай нас хуже вашего христианского брата, - срывающимся голосом проговорил Аскольд, почему-то поклонился Игнатию, затем резко выпрямился, цепко посмотрел в глаза тому, кто впоследствии будет громогласно слать ему проклятия, и шёпотом обратился к Глену: - Чтоб ни один волос не упал с его головы!"

…В это раннее, утро весь Царьград проснулся от наводящего страх гула колоколов: Святая София своими мощными колоколами передавала колоколам Святой Ирины и Святого Акакия тревожный сигнал сбора всех жителей города, способных носить оружие. Колокола Святого Дмитрия и Святого Феодосия молчали. Святая София требовала, звала, а народ ошарашенно таращил глаза и никак не мог понять, в чём дело. Так звонят при окружении стен города неприятелем, но стратеги должны вооружать воинов, а те под началом турмархов и клайзнархов должны отражать натиск врага. Но чего же так тревожно звонят колокола? Разве звонари не знают, что семь дней назад освящённое крестом патриарха Фотия войско Михаила Третьего ушло сражаться в Каппадокию, а флот Царьграда под командованием Василия Македонянина вместе с кесарем Вардой уплыл в Сицилию сражаться с наглыми пиратами?! Кого зовёшь, Святая София? Ежели эпарх Орифа решил не вступать в бой с пришельцами, то кого кликать-то. Святая Мама? В городе одни женщины, дети, старики да калеки!

– Скорее бегите к Фотию!
– кричали монахи, выбегавшие из собора, и сами, опережая метавшихся из стороны в. сторону хромоногих калек, бежали к улице Форума Константина, где в красивом мраморном доме жил известнейший учёный того времени, красноречивейший богослов и талантливый дипломат патриарх Фотий.

Как и все жители Царьграда, Фотий услышал тревогу колоколов и, ещё не ведая причин беспокойства, облачился в патриаршие одежды, с которыми не совсем свыкся.

Каждый раз, надевая на себя подрясник, рясу, а затем украшенную богатыми каменьями и расшитую золотом ризу, Фотий немного смущался, ибо чувствовал" что эти торжественные одежды довелось ему носить не по достоинству своему, а по желанию сквернослова и коварного махинатора Варды, который так умело присосался к богослову, что тот опомниться не успел, как во всех домах Царьграда уже был представлен в качестве лучшего друга кесаря. Кто такой Фотий? Образованный богослов, богатый, знатный человек - и все. А до него патриархом был знаменитый Игнатий. Тот самый Игнатий, который не побоялся во всеуслышание обличить Варду в разврате и лишил его причастия при всём честном народе.

Дело было в Вербное воскресенье. Народ толпой валил в собор Святой Софии, и Варда, ничего не подозревая, пошёл причаститься вместе со своими распутными друзьями. По дороге он раздавал милостыню, громко шутил, вспоминая шалости царского двора в минувшую ночь, и хохотал так, как, наверное, никогда ещё не смеялся. Но… таинство причащения для Варды не состоялось. В этот день Игнатий не приобщил его к деяниям великих святых, объявив всем о позорной связи кесаря с…

Этого Варда вынести не мог. Он захлебнулся от злости, побагровел, а пока соображал, как ответить Игнатию, тот закрыл келью для причастия и удалился к себе, чтоб собраться с мыслями и успокоиться. Он знал, что всесильный Варда отомстит ему, и кесарь отомстил. Года не прошло, и вот Игнатий низложен, а на высшую церковную должность в государстве возведён известный на богословском поприще учёный Фотий. Да, Фотий к тому времени уже написал свой знаменитый трактат о Духе Святом, который исходит не только от Отца Божьего, но и от Сына, и этим добился отрешения римского папы от сана, чем и прославился на весь крещёный мир. Только вот большой омофор [90] , подсаккосник [91] и саккос [92] никак ему ещё не даются без дрожи в руках. А что говорить о митре и клобуке? Никак они не смотрелись на его голове! Фотий и волосы отпустил, и бороду отрастил, как все сановитые священнослужители, а патриаршие головные уборы всё равно не шли к его узкому, всегда бледному лицу с глубоко сидящими карими глазами.

Увлечённый не покидавшими его воспоминаниями, Фотий нервно перебирал палеи, апокрифы, хронографы в драгоценных переплётах, не задерживая внимания на раскрытых страницах, зная, что оправдание своих действий он всегда найдёт либо в ветхозаветных, либо в новозаветных книгах. Дело не в библейских толкованиях тех или иных помыслов людей, дело в том, что Фотию не давала покоя совесть и какое-то странное предчувствие тревожило его который день подряд.

Да, он знает, что Варда вместе с новым царедворцем Василием Македонянином уплыли к Сицилии биться с пиратами, а Михаил Третий ушёл с войсками в Каппадокию. Соперник-патриарх, этот чистюля и умник, томится на Теревинфе… Нет, что-то не так… Не случайно, наверное. Македонянин, этот умный армянин, увёл с собой всесильного кесаря. Если что-то произойдёт на Средиземном море, то никто не поймёт, чьих это рук дело будет. Ну и что? Это даже лучше… Он не любит Варду… Но что же тогда так беспокоит тебя, новоиспечённый патриарх? Собственная судьба? Да, потому что он не знает, как жить, если будет низложен, вдруг он не угодит новому царедворцу. А тут ещё этот трезвон колоколов… Что ещё случилось?

Когда слуга-монах доложил, что к городу со стороны Босфора подступил многочисленный враг, Фотий не поверил своим ушам. Как враг, когда армии нет в городе?! Нет ни флота, ни пехоты! Это что, заговор? Но чей?!

– Арабы?..

– Нет… не знаю, - запинался от страха монах.
– Может быть, болгары… Какая разница!

Вот именно - какая разница?! Надо отразить натиск врага! Как энергично сказано! А как это сделать? Силами Орифы? Силами охранных войск? Этих сил хватит дня на два. А каковы силы врага? Неизвестно… Фотий с трудом произносил тяжёлые военные слова, пытаясь принять какое-либо решение. Надо поднять всех жителей Царьграда. Ну и что же, что калеки? Надо сказать эпарху Орифе, чтобы он послал в Каппадокию за Михаилом какого-нибудь воина, быстрого на ногу. И… неужели придётся послать кого-нибудь на Теревинф, в Мраморное море, к Игнатию? Ведь народ пойдёт именно за ним, за Игнатием, а не за Фотием, которого хорошо знают только при дворе императора да те монахи, которые обязаны постоянно напоминать народу, что их новый пастырь зовётся Фотием.