Шрифт:
в корявости строки.
Споткнёшься взглядом —
и начнёшь сначала.
(Надежда Полякова. Приближение)
Есть тайный смысл
в неровности тропы,
возделанной богами
для Сизифа.
Он щедро
камень потом окропил.
А было в гладко — не было бы мифа.
И не случайно
поселился червь
в том яблоке,
что пало на Ньютона.
Прополз бы мимо он,
сей плод презрев —
и не было б
великого закона.
Короче, нету худа без добра.
Так ты, читатель,
ободрав колени
и лоб разбив о прихоти пера,
проникнешь в суть
корявых откровений.
Изящные изгибы кривизны...
Есть где споткнуться
и подняться снова.
И в каждой строчке —
пропасть новизны.
Сто раз начнёшь —
и не поймёшь ни слова.
Здесь,
Говорят, был храм Ахиллы
И восседал в нём Посейдон.
(Григорий Пятков. Вдали и рядом)
Слежу
За самой первой драмой.
Ещё в законе — «не убий!»
В ветвях над Евом и Адамой
Качается зелёный змий...
В любой
Гречанке вижу фею.
Душа свиданья с нею ждёт.
Вот Эвридик свою Орфею
Под звуки лиры в дом ведёт...
Мне
Эрудиции хватило
Синод не спутать и Сион,
Знать, где Ахилла, где Аттила,
Где Волго-Дон, где Посейдон.
Я видел,
Как Зевес сердито
На женщин выпадал дождём,
Как от Гермесы с Афродитом
Был чувственный Эрот рождён...
Ахиллу
Помню и поныне.
Её я, как родную, чту.
Она была на Украине,
Лечила хворую пяту.
К тебе прильнул ветвями клён,
Я знаю — он в тебя влюблён.
Но не пойми меня превратно:
Я не ревную. Мне приятно.
(Юрий Разумовский. Вереница)
Тебя сучком коснулся дуб.
Как не принёс он нам беду б!
Но я спокоен за тебя:
К нему привязана свинья.
Вокруг тебя обвился плющ.
Его поступок вопиющ!
В священном гневе трепеща,
Обрежу корень у хлыща.
Глазеют все, кому не лень.
Влюбился даже старый пень.
Не стану делать ничего.
Я просто сяду на него.
Я не искал хвалы и комплиментов
и рук не опускал, судьбу кляня,
когда в заздравных одах рецензенты
не вспоминали, грешного, меня.
И не рождён для славы и парадов,
зла не копил на весь подлунный мир,
когда упоминался я в докладах
под кодовым названием «и др.»
(Михаил Ронкин. Костры на снегу)
Кого-то до небес превозносили,