И нет им Божьего суда,

И нет управы.

(Анатолий Иванов. Возвратите подснежники)

Я раз держал нелёгкий путь

Сквозь частый ельник

И сел немного отдохнуть

На муравейник.

И полчаса не усидел

На нём спокойно.

Пора бы положить предел

Их беззаконью!

Я животом к земле приник

В иголках ржавых —

И увидал звериный лик

Самодержавья.

Внутри — роскошные дворцы,

Правленье банка...

Царят помещики, купцы,

Суды, охранка...

А муравью простому нет

Житья на свете.

И это длится тыщи лет...

А кто в ответе?!

Меня берёт за горло страх.

Ну, ладно б — в Штатах...

Но здесь, в архангельских лесах,

В родных пенатах!..

И так мне трудовой народ

Вдруг стало жалко,

Что я свершил переворот

Еловой палкой.

Тут всё дороже на пятак.

Минута в небе длится — чуть подольше.

Поташнивает в небе — чуть побольше.

Внизу поташнивает — но не так.

(Василий Казанцев. Выше радости, выше печали)

Стихи потянут на пятак.

О них бы мне не вспоминать подольше.

От них поташнивает — чуть побольше.

От всех поташнивает — но не так.

Эпиграмму на себя

Написать не просто,

Надо, автора любя,

Стать повыше ростом.

...Написал — и не дышу,

Удивляюсь прямо:

На себя донос пишу,

А не эпиграмму.

(Марк Лисянский. Сигнальный огонь)

Самокритику любя,

Как родную маму,

Написал я на себя

Как-то эпиграмму.

К полу намертво прирос

И гляжу с опаской:

Получается донос,

А не то что пасквиль.

Как слова ни изменял,

Чтоб не вынесть сора,

Вышло что-то у меня

Вроде приговора.

Ни прочесть, ни показать

И ни напечатать.

Остаётся разжевать

И поглубже спрятать.

А написано с душой:

Факты, лица, дата...

Значит, очень хорошо

Знаю адресата.

Я замечаю: что ни год —

То усложняются процессы:

Похорошели стюардессы —

Подорожал Аэрофлот!

(Иван Лысцов. Происхождение)

...Теперь я вглядываюсь в лица,

Когда сажусь на поезда:

Похорошеют проводницы —

Ну, хоть пешком ходи тогда!

Ночной старинный шлях как будто вымер.

Давно огни погашены в домах.

Я не Олег, не Игорь, я — Владимир,

лишь жаль, что не Владимир Мономах.