Лабарту вскинул голову, поймал взгляд Нур-Айи. И растерян был, не знал, что ответить, -- не ждал таких слов.

– - Здесь, на берегу Евфрата, я родился...
– - так сказал и поднялся со скамьи.

Пора было уходить, и потому простился с Нур-Айей, поспешил из храма.

Но мысль, непрошенная, не уходила, голосом жажды билась в сердце.

В этой земле я родился... но не люблю ее.

Глава четвертая

Осада

1.

Прежде, давным-давно, когда еще человеческая кровь текла в Ишби, и человеческим было сердце, -- первый месяц казался самой прекрасной порой. Странно было вспоминать это, -- ведь словно бы и не Ишби, а кто-то чужой, незнакомый считал дни до разлива.

Но теперь вовсе не радовала душу мысль о весенних торжествах, хотелось, чтобы зима задержалась, -- и не на месяц, как положено ей, а дольше... Зимой воздух чище, а город тише. Не теснятся корабли у причала, и не мутят рассудок толпы людей и горячее солнце над головой. Зимой мысль течет спокойно, не тонет в водовороте суеты.

Да... но не этой зимой.

Ишби торопливо задвинул засов, прислонился к воротам. Сердце стучало ровно и дыхание не сбилось от быстрого бега, -- но рукав рубахи был порван, и в ушах все еще звучали крики.

Это не может длиться вечно. Придет разлив -- и все закончится.

И, хоть и не было в том нужды, Ишби позвал, мыслью коснулся хозяина -- "Я вернулся" -- и закрыл глаза.

Никогда прежде он не видел такой зимы в Баб-Илу.

Город пропитался запахом гнили. Привкус этот был повсюду, даже в храмах, -- аромат воскурений не мог заглушить его. Дым затягивал небо, клубился, заползал в дом, делал горькой воду и нагонял тоску на сердце. На рыночных площадях толпились люди, и за бесценок отдавали золото, серебро и дорогие ткани, -- лишь бы купить зерна. И то и дело разгорались ссоры, ножи шли в ход и камни, и городской страже не под силу было сохранить покой в Баб-Илу.

"Только это и хорошо сейчас, -- так сказал хозяин, и Ишби не уставал повторять себе его слова.
– -Убивать можно безнаказанно, никому сейчас нет дела".

Да, можно не останавливаться, выпивать жизнь жертвы вместе с кровью, черпать в этом особую силу... Но все чаще видел Ишби на улицах города тех, к чьим жилам не желал прикасаться. Солнце в их крови горело мутно, скрытое, как и в небе, горьким дымом. Горожане страшились недуга, толпами устремлялись в храмы, читали заклинания, отпугивающие демонов, -- но смерть уже проникла в Баб-Илу, опередив врагов.

Враги пришли из Элама и не первый месяц стояли под стенами города. Ишби иногда поднимался на башню возле северных ворот, смотрел вниз, на войска чужеземцев. Лагерь их с высоты казался игрушечным селением, люди сновали там как муравьи, солнце вспыхивало на щитах и бронзовых бляшках доспехов. Ишби пытался пересчитать колесницы, но каждый раз сбивался со счета. Смотрел на осадные машины, пытаясь угадать, для чего они, -- и не мог понять. И кого ни спрашивал, никто не знал, сколько еще продлится осада, устанут ли чужаки ждать под стенами, ворвутся ли в город, или царь сам распахнет перед ними ворота... Но голод и болезни уже захватили Баб-Илу, а зима все не кончалась, и Ишби чувствовал себя зверем, попавшем в ловушку.

Ишби открыл глаза, когда хозяин вышел во двор. А мгновение спустя и Зу показалась на пороге, -- закутанная с ног до головы в простое покрывало, лишь лицо открыто да кисти рук. Странно было видеть ее такой, -- не украшенную подвесками, кольцами, и ножными браслетами, ступающую бесшумно.

– - Дрался?
– - спросил Лабарту. Как и Зу, он снял украшения, а волосы завязал куском ткани, спрятал, чтобы не рассыпались по плечам.

Ишби одернул разорванный рукав, мотнул головой.

– - Нет, убежал от них, но...

Но слишком много таких, слишком часто...

Только теперь заметил, как темно и пусто вокруг: светильники не зажжены, и домашнее тепло и покой утекли из жилища, исчезли, остались лишь кирпичные стены, мертвый дом.

– - Ишби.
– - Голос хозяина звучал тихо, но казался спокойным и ровным.
– - Возьми печать, палочки для письма и таблички, те, что делал для храма... Мы уходим.

Ишби поспешил в дом, нырнул за дверную завесу, остановился на миг на пороге своей комнаты. Сердце тоскливо заныло, но Ишби лишь крепче сжал зубы, поборол печаль. Раз Лабарту решил уходить, -- стало быть, пора, надо торопиться, и прощаться с жилищем времени нет.

Думал еще несколько лет проживу здесь...

Маленький дом, тесный, всего три года как перебрались сюда, взяли другие имена, преобразились в глазах людей... Рабов не держали, жили втроем и казались соседям семьей не бедствующей, но и не богатой. Но началась осада -- и изменилось все. Как не пытайся, а не может экимму уподобиться человеку, истощенному от голода, страдающему от болезней. Ни раз и ни два уже врывались во двор люди, искали запасы зерна, проклинали и угрожали. Уходили ни с чем, -- не было в этом доме пищи, а чары экимму тушили их пыл.