Таким же был Илку, когда я пришел к нему, в Аккаде... И сила их -- схожа.

Незнакомый экимму обернулся, встретился взглядом и поклонился, приветствуя. И ясно стало -- конечно же, не похож он вовсе на Илку. Был он высок и статью походил на воина, но одет был как жрец, и на запястьях блестели амулеты. Борода и волосы были сбриты по обычаю младших служителей храмов, и черты лица выдавали его, -- резкие, хищные, сразу видно, что род свой ведет из Ашшура.

– - Мое имя Нур-Айя, -- сказал он.
– - Илку мне брат, один из старших.

Лабарту назвался, и ассириец приветствовал его, а потом, обернулся, жестом подозвал кого-то.

Девушка, стоявшая поодаль, у кромки воды, подошла, поклонилась. И сперва показалось Лабарту, что она жертва, кровь для Нур-Айи, -- но понял, это не так. Длинное покрывало ниспадало складками, -- почти не различить под ним было ни лица, ни волос. Одежды простые, почти не украшены, -- но сквозь ткань и сквозь кожу Лабарту видел кровь, сияющую ярче драгоценных камней. Жажда еще не пришла к нему, не обрушилась всей своей мощью, -- и все же кровь этой девушки уже манила, струилась солнечным огнем.

Она не жертва ему, она...

– - Это Амата, -- сказал Нур-Айя.
– - Она узами обряда связана со мной.

Да, вот кто она ему...

Человек, прошедший мучительный ритал, и черпающий теперь юность из силы своего господина, а в ответ увеличивающий его могущество... Человек, по воле своей решивший навсегда связать свою жизнь с жизнью экимму - а на вид обычная женщина под покрывалом, вот только кровь ее сверкает, манит, и струится в воздухе вокруг привкус солнечной силы.

Шебу много раз повторял: "Опору демона легко узнать", -- и это правда... И этот демон провел обряд, сумел, а Илку...

Не успел заслониться от воспоминаний, -- они вспыхнули, заполонили душу. Илку, лежащий в колдовском круге, кирпичные стены подземелья, пропитанные запахом боли, гари и пепла.

Нур-Айя заговорил, и вернулся полуденный жар Баб-Илу. Лабарту заставил себя не думать о прошлом, но казалось -- в горле застрял запах пепла и дым погибшего Аккаде.

– - Хотели задержаться здесь ненадолго, -- говорил Нур-Айя.
– - А потом отправиться дальше. Две луны или три хотел бы провести во Вратах Бога. Позволишь ли?

Лабарту кивнул. Сам того не заметив, обернулся к городу, -- к горячим стенам и жаркой крови, к улицам, сетью разбегающихся от дворцов и храмов, к зову гонгов, к душной толчее базаров. Вот он, Баб-Илу, еще многих экимму может прокормить, и потому нет причины отказывать пришедшему.

К тому же Илку -- брат ему...

– - Пока соблюдаешь законы, -- сказал Лабарту, -- сколько захочешь можешь оставаться здесь.

Говоря это, все еще смотрел на тростниковые навесы, на людей спешащих по своим делам и прячущимся в тени. И внезапно ощутил чужую силу, среди водоворота жизней она вдруг стала ясной, -- так среди путаницы следов на земле находят один верный след, и не теряют больше.

Кто-то могущественный и древний пришел в Баб-Илу, и сила его читалась издалека, ничто не могло заслонить ее.

Что случилось с городом, отчего все пьющие кровь устремились сюда?.. Я должен спешить.

Лабарту обернулся к Нур-Айе и повторил:

– - Оставайся в Баб-Илу. Буду рад еще говорить с тобой, но не сейчас.

Потом простился и покинул пристань, -- хотя желал остаться и расспросить ассирийца о многом. О дороге, которой пришел он, об обряде, связавшем его с человеком, и об Илку...

Ты хозяин города теперь, -- голос матери, пришедший из воспоминаний, звучал твердо и ясно, отсекал мысли.
– - Сумей удержать его.

Чужая сила сияла, словно раскаленная головня в ночи, и Лабарту поспешил к ее истоку. И на полпути уже знал -- путь ведет к его собственному дому. Пришедший, как велит закон, отыскал хозяина города, и ждет.

Ишби стоял на улице, на ступенях. И, как только Лабарту спустился к дому, Ишби отворил дверь, придержал ее, пропуская хозяина вперед. Случайный прохожий увидел бы лишь слугу, привествующего господина, -- обычное дело. И слов Ишби никто, кроме Лабарту, не смог бы расслышать, -- так тихо говорил тот.

– - Чужие экимму, двое, пришли и ждут тебя во дворе.

Лабарту кивнул, прошел внутрь.

Гость поднялся со скамьи, шагнул навтречу. И на миг показалось, что оглушила чужая сила, и сознание помутилось от нее, смешалось настоящее с прошлым.

Эррензи...

Волосы цвета темной меди, взгляд, высокомерный и гордый, -- все как в тот день, и лишь одежды нездешние, темные, словно тень давнего проклятия.

Столько лет прошло, но неужели посмел он...

Едва не зажмурился -- сквозь три тысячелетия воспоминания вспыхнули, вместились в краткий миг, и оттого стали еще острее, еще ярче.