Но сейчас опасности нет, и хозяин не зовет, -- так почему бы не остаться тут? Сидеть, не спеша вспоминать ушедший день, обдумывать то, что предстоит сделать завтра...

Шорох одежд, едва слышные шаги, и с ними вместе -- движение воздуха, и запах притираний, густой и терпкий. Ишби сам не заметил, как встал, пошел навстречу Зу.

А Зу ступила во двор, недовольно оглянулась вглубь коридора, и лишь потом заметила брата, улыбнулась ему. Она была выше ростом, смотрела сверху вниз, и Ишби знал этот взгляд, покровительственный, добрый. Так смотрят старшие женщины дома, -- мать, взрослые сестры, родственницы отца, жены братьев... Все те женщины, что остались в прежней, человеческой жизни Ишби, -- умерли давно, а память о них еще раньше потускнела и стерлась. И все же этот взгляд он помнил, и от улыбки в сердце разливалось тепло, какого не приносят ни солнце, ни кровь.

– - Надоело слушать их, -- проговорила Зу, и вновь на миг обернулась в глубину дома.
– - Сперва рассказывали -- занятно было, но теперь...

Ишби не успел ответить.

Голоса смолкли, и повисла тишина, -- гнетущая, как душный полдень в комнате без окон. А потом во двор выбежал чужак. Не взглянул ни на Ишби, ни на его сестру, лишь замешкался на миг, а потом метнулся прочь со двора. Громыхнули ворота, шаги растворились среди городского шума. И только эхо незнакомой силы осталось - так после жаркого урагана остается песок на волосах и одежде. Ишби зажмурился, тряхнул головой.

Дверь со скрипом затворилась, и Ишби поспешил туда, вновь задвинул засовы. И, еще не успев оглянуться, ощутил -- хозяин вышел во двор.

– - Что он хотел от тебя?
– - спросил Ишби.
– - Ты прогнал его?

Лабарту покачал головой.

– - Египет -- безумная страна.
– - В голосе хозяина удивление мешалось с жалостью.
– - Верно говорят, что лучше нам обходить ее стороной.

3.

Жарким было лето, и зной полуденных лучей радовал душу, -- спать бы сейчас на крыше дома, не видеть снов и ни о чем не думать. Но город огромен, дела зовут, и приходится забыть о том, что просит сердце.

Что случилось с Баб-Илу, чем так манит он чужаков, что стекаются сюда, день ото дня все больше?.. Мысль эта дробилась, хрустела, как песок под ногами, а голова кружилась от бессонной ночи и от преддверия жажды. Кто на день на два, кто навсегда поселиться здесь хочет... и ясно теперь -- нужно внимательно смотреть на приходящих, раз есть страны, где не знают законов...

С тех пор как приходил безумец миновало много дней, -- луна постарела и умерла, народилась и вновь стала полной. Но теперь Лабарту внимательней следил за каждым явившимся в Баб-Илу, беседовал подолгу. Ни в ком не заметил ни следа безумия, окутывавшего чужака из Египта, - но и слов его забыть не мог.

"Я не демон, - говорил чужеземец.
–  Я сын бога. Люди поклоняются моему господину в храмах, и приносят в дар свою кровь, моля о благословении."

Лабарту распрашивал экимму, побывавших в дальних странах, но все отвечали одно: "Египет - запретная страна. Можно войти туда, но нельзя выйти, и никто не знает, что случается там с пьющими кровь."

От этих разговоров мир становился зыбким, голоса оживали в памяти, напоминали о прошлом.

Важен каждый твой шаг, - говорил Шебу, - каждый твой шаг на тропе охотника. И каждое движение в траве.

Улица повернула и оборвалась, -- вывела к реке, оставила под открытым небом.

Лабарту замер, не в силах сдвинуться с места, -- таким горячим был воздух, так ярко сверкали блики на воде. Высоко поднялся Евфрат, почти до краев дамбы, и лениво плыли по нему связанные в плоты стволы кедров. Их обгоняли юркие лодки, весла с плеском разбивали солнечную мозаику, а за ними, вдалеке, шел корабль. Приближался, виден был уже ясно, -- торговое судно, тяжелогруженое, низко сидящее в воде, и парус цветной, чужеземный...

Тоска накатила, словно серый северный дождь, и Лабарту зажмурился на миг, глубоко вздохнул.

Когда-нибудь... увижу тот берег, откуда кедры привозят и пурпурную ткань... То море...

Но тут же открыл глаза и зашагал вдоль берега, и вскоре вышел на пристань.

Хоть и безжалостно палило солнце, здесь не утихала работа. Рабы разгружали лодки и вытаскивали плоты на берег, -- то и дело окунались в воду, пытались хоть как-то спастись от жаркой духоты, -- а надсмотрщик торопил, выкрикивал приказы. Воздух полон был запахом пота, мокрых бревен, горячей земли, свежей рыбы, бьющейся в высоких корзинах, -- и сквозь это едва пробивался аромат дальних стран, тот, что всегда приносят с собой корабли.

Лабарту зашагал быстрее, не обращая внимания на крики и гомон, не глядя по сторонам, -- видел уже того, к кому шел. И на мгновение, безумное, как палящее солнце над головой, показалось -- узнал. И задуматься не успел, выкрикнул имя.

– - Илку!

Но еще до того, как тот обернулся, Лабарту понял -- ошибся.

Сколько лет прошло с тех пор, как Илку ушел из страны черноголовых? Много столетий... Сила Илку теперь сравнялась с моей, или превзошла ее ...

Но этот был слишком слабым, -- должно быть, не больше ста лет миновало с тех пор, как он обрел свободу.