2.

– - Его нельзя оставлять здесь, -- сказал хозяин гостевых покоев. На висках у него выступили капли пота -- солнце поднялось высоко, и тростниковый навес не спасал от жары.
– - Злой дух, что в нем, может накинуться и на других. Потому...

Лабарту отвернулся и, не слушая, опустился на землю возле Адад-Бааля.

Тот лежал у стены, в узкой полосе тени. То ли сон владел им, то ли тяжкое забытье -- веки подрагивали, на щеках горел лихорадочный румянец. Лабарту коснулся его руки -- она была горячей, как кирпичи, нагретые солнцем.

Болен.

Подарок Илку, раб, предназначенный в пищу, с трудом дышал, и кровь его превратилась в отраву.

Жрица на корабле предрекла ему смерть, и я думал... Но я ни сделал еще ни глотка из его жил, но вот болезненный жар сжигает его тело. Но...

Лабарту поднялся.

– - Где у вас заклинатели, изгоняющие духов болезни?
– - спросил он.
– - В какой храм отнести его?

– - Не в храм, -- покачал головой хозяин гостевого двора.
– - Слишком тяжко он болен. Если кто и сможет помочь, так только мудрые люди, что живут на холмах за городом.

Те, кому отдана на обучение Тини-полукровка... Она сказала: "Потопа не будет", дар провидения в ее крови. А раз так -- предсказания старухи ложны, Адад-Бааль будет жить.

– - Кури!
– - крикнул Лабарту.

Рослый раб поспешно обернулся на зов, и в тот же миг Лабарту ощутил движение в стороне -- словно закатный луч качнулся в водах канала или теплый отблеск заиграл на краю медной чаши.

У ворот стоял пьющий кровь. С виду -- молодой ловец жемчуга, высокий и гибкий, без украшений, в простой набедренной повязке. Но он и вправду был еще юн, не стал сам себе хозяином. И, должно быть, оттого медлил в нерешительности, не подходил.

Лабарту сказал рабу, что следует делать, и направился к ждущему экимму. Тот приветствовал его, как старшего и тут же выпалил, не дав произнести ответных слов:

– - Госпожа велела отыскать тебя. Сказала: "Пусть он немедленно придет ко мне".

– - Немедленно?
– - повторил Лабарту. Зачем он мог понадобиться хозяйке Дильмуна?

Посланник опустил глаза. Казалось, он ждал ударов или гневных слов.

– - Она послала меня за тобой, -- проговорил он и отступил на шаг.
– - Об остальном она скажет сама.

– - Хорошо, -- кивнул Лабарту.
– - Идем.

3.

Вода струилась, прозрачным водоворотом утекала в отверстие в полу. Чистый источник -- такой ключ в земле Шумера назвали бы благословением и даром богов, относились бы с величайшим почтением. "Благодарим за милость, за сладкую воду", -- такие слова говорят люди, и лишь затем черпают желанную влагу, наполняют кувшины и утоляют жажду.

Лабарту оторвал взгляд от искрящейся воды и сказал:

– - Я делал все, как велит закон, не нарушил ни одного правила. Пришел к тебе, и ты разрешила мне пить кровь. В чем моя вина?

– - Я не обвиняла тебя, -- ответила Зимри-Айя.
– - Я спросила, почему ты убил.

Ничем хозяйка Дильмуна не походила на свою дочь. Держалась отстраненно, словно между ней и Лабарту стояла невидимая стена. И одета была как царица: тонкое платье сколото на плече лазуритовой застежкой, руки унизаны золотыми и серебряными браслетами, в ушах качаются длинные серьги. Да и двор, где принимала она гостя, походил на царское жилище. Журчащая вода, мягкие подушки, вино в каменных чашах...

Лабарту не знал, кем была для людей Зимри-Айя. Наследницей большого имения? Женой богатого торговца? Лабарту привели сюда тайно, впустили через заднюю калитку. Что ж, в первый раз он не спросил, а теперь не время для вопросов.

– - Я хотел выпить все, до последний капли, -- сказал Лабарту. Зимри-Айя вскинула голову, тихо звякнули серьги. Казалось, думала что-то сказать, но промолчала.
– - Разве ты сама не знаешь? Если выпить жизнь вместе с кровью, обретаешь особую силу. Даже раны, нанесенные серебром, заживают легче, и разум проясняется, даже если жажда владела тобой несколько дней.

– - Ты был тяжело ранен?
– - спросила хозяйка Дильмуна.
– - Или жажда была так сильна?

Голос ее звучал ровно, но смотрела холодно. Как такое может быть, что золотисто-карие глаза стали похожи на осколки льда?

– - Нет, -- ответил Лабарту. Как объяснить? Что она может знать о тьме и отчаянии, сковывающем душу? Ночью лишь кровь может смыть воспоминания о боли, да и при свете дня кровь -- лучшее лекарство. Но Зимри-Айя сидела неподвижно, ждала, и Лабарту продолжил: -- Я не был ранен, и жажда только пробудилась. Но мне приснился плохой сон, и оттого я должен был...