Смертельной тешился игрой…

Когда закованный в металл,

Пред русским флотом швед предстал, Или о том, кто в реве боя,

Пав на египетский песок,

Сорвал слабеющей рукою

С завоевателя венок!

Пиши!

А может быть, дерзнешь

Соперничать с той чаровницей, Которая смогла решиться

Струны трагическую дрожь

Вновь разбудить? Вдруг — жребий твой

Нарушить арфы той покой,

Что двести лет висит в молчанье

Над Эйвоном, святой рекой,

И вздрогнет Стратфорд от звучанья

Струн старых под твоей рукой?

Сними ту арфу с бледной ивы

И разбуди, бренча на ней,

И голос речки молчаливой,

И клич эйвонских лебедей,

Чтоб темной рощи тихий мир

Подумал, что воскрес Шекспир!»

Вот так меня ты, Эрскин, хвалишь

За то, что вовсе не мое,

И хочешь, чтобы расточали

Мы время скудное свое

На то, о чем писать не нам,

А выдающимся умам…

И ты, мой друг, не оценил

Власть тайную безмерных сил,

Которым разум подчинен

И на цепи влачится он,

И нам уж не принадлежит?

Но этих сил источник скрыт:

Не то, родившись вместе с нами, Часть сердца нашего они,

Не то с привычками, страстями

И вкусами возникли сами

В младенческие наши дни?

Спроси бельгийца, почему

Под ярким, знойным небом Явы

Совсем не хочется ему

У скал в прозрачных водах плавать, Вдыхать прохладный воздух гор, Когда сырых низин простор,

Канал унылый и прямой

Да белый домик над водой,

Да парус, что едва скользит

Средь облетающих ракит, —

Ему дороже дальних стран:

Он любит бледный свой туман.

А наш обветренный мужик,

Укутанный в свой рваный плед, Который в горы с юных’лет

Стада овец гонять привык?

Спроси, доволен был бы он,

Когда б он был перенесен

В долины Англии? И даже

Среди зеленого пейзажа,

Где шпиль вплетен в листву лесов, Где изгороди из цветов

Среди смеющихся лужаек —

Он знал бы: это — жизнь чужая!

Вовек не променял бы он

Свой Геррис-Лейк ни на Девон, Ни даже на Озерный край!

Зачем ему цветочный рай?

Когда в старинных грубых сказах

Всплывает память детских дней, Меня охватывают разом

Все чувства юности моей.

К той старой башне под скалой

Летит фантазия стрелой,

Я ритмам диких песен рад,

Старинной грубости баллад…

Меня взрастили склоны гор,

Их темный, бархатный ковер!

А не торжественный поток,

Что оду к жизни б вызвать мог, Не легких рощ полдневный вид, Что песни о любви дарит…

Простой ручей, что будит вдруг

Пастушеской свирели звук,

Едва ли музами любим!

Но вдохновением своим

Обязан я холмам крутым,

Тебе, зеленый горный лес,

Бездонной синеве небес!

Я с детства раннего видал

Нагроможденья диких скал,

К желтофиоли я привык

И к нежной густоте травы…

Ребенком был я одинок,

И мне дороже всей земли

Был тихий горный уголок,

Где жимолостью поросли

Седые стены башни той…

Казалось мне, что красотой

С ней не сравнится ни одно

Созданье рук людских.

Но становилось уж темно

Среди кустов густых…

Мой детский ум был зачарован, Когда рассказывали мне,

О том, кто, на лихом коне

В долины с посвистом суровым

Спустившись, мчался вдоль болот

Туда, за синий Чевиот…

И грозный совершив налет,

Он в эту башню, в замок свой, Вернувшись позднею порой,

Вновь пировал среди друзей

С отважной шайкою своей.

И кажется, что до сих пор

Наполнен шумом серый двор,

И конский топот воздух рвет

Под гулкой аркою ворот,

Решеток ржавых лязг и звон

И — лица в шрамах из окон…

Ах, повести былых времен!

О ведьмах и о колдунах,

О славных битвах и пирах,

О женских чарах и о том,

Кто как умел владеть мечом,

Как от южан спасали нас