Святым на острове прослыл

Седой анахорет.

Перед столом стояли двое,

Одною связаны судьбою.

Из этих грешных душ одна

Интересует нас… Она?

Да, плащ и пажеский камзол

Не выдавали слабый пол…

Большой берет на лбу высоком, Колет, расшитый серебром,

И Мармиона черный сокол

Парит на поле голубом.

Вот приоресса знак дает

Монаху-палачу, и тот

Снял с грешницы берет —

И вдруг, рассыпавшись, упал

Волос роскошных светлый вал,

Полузакрыв колет.

И был любой из судей прав,

В ней Констанс Беверли узнав.

Сестра из Фонтевро, она

В реестры мертвых включена

Давным-давно: прощенья нет

Сестре, нарушившей обет!

21

Стояла у стены она —

Прекрасных локонов волна

Клубилась за кольцом кольцо,

Но бледное ее лицо

Хранило строгость и покой,

Светилось твердостью такой,

Что, если б не движенье глаз, Не вздох, — казалась бы сейчас

Она не женщиной живой, —

Скорей, фигурой восковой!

Так пред судом была она

Тиха, прекрасна и бледна.

Другой был (грязная душа!)

Подвластен страху одному.

Такому совесть ни к чему.

Такой готов за полгроша

Убить, кого велят ему.

В нем над скотиною вовек

Не подымался человек.

Такие — клад для сатаны,

Им угрызенья не страшны,

Не призрак им внушает страх —Страх смерти, вот что в их сердцах

Царит! Там чувствам места нет!

Был в рясу негодяй одет,

Он плакал, он стенал и выл,

Он, корчась на полу, молил

Судей и ползал пред столом,

Как пес под егерским кнутом.

А дева, стоя у стола,

Без слез судьбу свою ждала.

23

Как он вопит! И как бледна

В молчанье мертвенном она!

На темной плоскости стены

Две ниши узкие видны,

И в каждой — скудная еда:

Пучки кореньев, хлеб, вода…

Кому пришлось туда войти,

Тому обратно нет пути!

У каждой ниши встал монах,

Как страж недвижный на часах, В бенедиктинском клобуке,

С чадящим факелом в руке.

И, отражаясь от стены,

Бьют в ниши тусклые лучи,

В багровой полутьме видны

Лопатки, известь, кирпичи…

Обычно этих палачей

Искала церковь меж людей,

Которых в келью привела

Дорога зависти и зла,

Кто ненавидел род людской,

Или хотел епитимьёй

Смыть преступленья след,

И дело черное свершал,

Как церкви преданный вассал,

И отпущенье получал

За грех минувших лет,

Когда во славу всех святых,

Убив остатки чувств своих,

Он шел, куда вели его,

Не зная, как и для чего.

25

И вот встает слепой аббат,

Чтобы сказать о том,

Что судьи грешников велят

Замуровать живьем.

Но та, кого должны казнить,

Пытается заговорить.

Собрав остатки сил, она

Старается, как мел, бледна,

Дрожь искаженных губ сдержать

И слово внятное сказать.

И дважды с этих уст немых

Сорвался голос и затих.

И дважды в тишине глухой

Был слабо слышен за стеной

Набег валов морских

(Хотя бурлящая волна

И в бурю не всегда слышна

Сквозь толщу стен глухих).

26

Но наконец зажегся взгляд,

И губы больше не дрожат,

И вспыхнул на щеках

Больной рассвет, совсем как тот, Что озаряет Чевиот,

Пылая на холмах.

И голос из последних сил

Молчанья стену проломил,

Звуча, как в пустоте,

И страшно было наблюдать

Такой решимости печать

На хрупкой красоте!

27

«Я милосердия не жду

И обращаюсь я к суду

Совсем не потому —

Мне и молитвы не нужны,

И отпущенья не важны.

Мой грех искупит хлад стены,

А мессы — ни к чему…

Меня молил мой лживый друг

Забыть про келью и клобук.

И вот три года каждый день

Я паж его, рабыня, тень,

Забыв о гордости своей,

Седлала для него коней!