Шрифт:
22
Встал юный Селби. Робко он
Отвесил рыцарям поклон
И с дозволенья сэра Хью
Учтиво начал речь свою:
«Мой добрый дядя! Горе нам,
Когда бы с братом Джоном там
Случилось что-нибудь! Ведь он
На шутки мастер, братец Джон.
Он кубок осушить не прочь,
Сидеть за картами всю ночь,
Когда в полях глубокий снег
(Ни на охоту, ни в набег!) —
Он самый нужный человек!
Да как мы будем без него
Горланить песни в рождество?
Ведь потерять-то может он
Не рясу и не капюшон.
Уж лучше пусть у камелька
Печет он яблоки пока
Да пиво знай глушит, Бог с ним!
А вот вчерашний пилигрим…»
«Ты прав, племянник! Ей-же-ей, Что ж, продолжай, да посмелей».
23
«Вчера пришел к нам пилигрим.
Он посетил и вечный Рим,
И в Палестине побывал, —
Он гроб Господень целовал! —
Он побывал и там, где свят
Ковчегом славный Арарат,
И там, где посуху людей
Провел чрез море Моисей.
Был на холмах Синая он,
Где дан Израилю закон
В сверканье молний и громов,
При содрогании холмов…
Он вам бы мощи показал
И на досуге рассказал
Про грот, где шелестят оливы, В горах Сицилии счастливой,
Там, где высокая скала,
Где к Богу Розали ушла.
24
Молился странник, твердый в вере, Фоме Святому в Кентербери,
Молился в Норвике веселом
Георгию с копьем тяжелым,
На севере бывал не раз,
Во всех монастырях молясь
Святому Катберту и Беде.
Он мало спит и об обеде
Не помышляет он. А пьет
Из чистых струй озерных вод.
Вот он хороший проводник,
А Джон — лишь пиво пить привык.
И спьяну он бы только мог
Знакомых не узнать дорог».
«Спасибо, — молвил Мармион, —Да если бы святой брат Джон,
Сей муж, достойный всех похвал, Из-за меня в беду попал,
Я б неподдельно горевал.
Пусть лучше этот пилигрим
Пойдет проводником моим,
Как будто я — его святой,
Но вместо четок и мощей,
Дам горсточку святых вещей
В одежке золотой.
Ведь я люблю таких бродяг:
Они про каждый холм в пути
Споют вам песню или так
Расскажут столько всяких врак —С ним будет веселей идти!»
«Ах, добрый сэр! Скажу я вам, —Паж палец приложил к губам, —Он знает много штук таких,
Которых из священных книг
Не почерпнешь… О чем-то он
Бормочет, будто бы сквозь сон.
Мы прошлой ночью слышим вдруг
В его каморке странный звук —Сказать по правде, не пойму,
С кем разговаривать ему?
А все же кто-то отвечал.
К утру он только замолчал.
Поверьте, это неспроста,
Как видно, совесть нечиста.
(Так говорил нам братец Джон!) Его-то быстро клонит в сон:
На четках успевает он
Семь „богородиц” отсчитать
Да щелкнуть „верую” раз пять»
«Пусть, — молвил Мармион, — ей-ей, Я не боюсь таких вещей.
Будь он знаком хоть с сатаной, Он все-таки пойдет со мной!
Хотел бы я, чтоб в этот -зал
Немедля ты его позвал».
Монах неспешно в зал вошел
Закутан в черный капюшон.
Чуть ниже каждого плеча —
Изображение ключа
Апостола Петра.
Висит распятье на груди,
И раковина впереди
На шляпе без пера.
Вошел он с посохом, с сумой
И с ветвью пальмовой сухой,
И весь его суровый вид
Красноречиво говорит,
Что ноги странника прошли
Дорогу из Святой Земли.
28
Он был широкоплеч, высок —
Никто из рыцарей не мог
Сравниться с ним: суров и строг, Не видя никого,
Так царственно вошел он в зал, Так величаво прошагал,
Напротив Мармиона встал
И молча на него
Совсем как равный посмотрел.
Монах был тощ, смертельно бел
И улыбнуться не хотел.
Наверно, в этот час,
Будь здесь его родная мать,
И та бы не смогла узнать
Его лица: седая прядь,
Да дикий пламень глаз.
Опасность, долгий путь, нужда