Шрифт:
Но что-то в интонациях Дениса Васильевича прозвучало такое, что обнадёжило лейтенанта, и дало пищу к размышлению и новым вопросам:
– Есть иные варианты?
– Сколько угодно, сударь. Во-первых, мы вас повесим.
– Не подходит.
– Согласен. Во втором случае вы будете расстреляны после допроса с пристрастием как военный преступник. Нет, не перебивайте... Ещё я могу отдать вас в руки этого крестьянина.
– А живым остаться нельзя?
– Ну почему же? В жизни есть место не только подвигу, но и чуду. Если расскажете о диспозиции и ближайших планах вашей армии... то кто знает, как оно повернётся?
– Всё расскажу. Спрашивайте, месье!
Глава 8
И опять дорога. Бескрайняя русская дорога, с которой куда-то исчезли привычные ещё пять лет назад глубокие ямы и заполненные жидкой грязью колеи. Гравий поверх толстой песчаной подушки тихонько похрустывает под конскими копытами, и размеренный звук располагает к размышлениям. На этот раз всадников трое - двое чуть впереди, а последний немного приотстал из-за норовистого жеребца, приучаемого плёткой к новому хозяину.
– Вряд ли наш поступок можно назвать благородным, Денис Васильевич, - пан Пшемоцкий первым нарушил молчание.
– Неужели нельзя было взять пленного с собой?
– Знаете, Сигизмунд Каземирович, - ответил Давыдов, - я ведь его не обманул. Ему кто-нибудь обещал жизнь? Нет! Лейтенанту дали надежду на чудо, но оно, увы, не случилось.
– Вы правы, - кивнул поляк.
– Но всё равно в душе что-то скребёт. Будто ежик внутри поселился, и постоянно ворочается. Нехорошо...
– Мне тоже, - согласился капитан-лейтенант.
– Знаете, даже сон наяву почудился... Видел себя гусарским полковником, и в том сне я приводил в Юхнов бесчисленное множество пленных. Не одновременно, конечно, но часто.
– Странно, - покачал головой Пшемоцкий.
– Где мы, а где тот Юхнов?
Денис Васильевич пожал плечами и не ответил. Так и поехали дальше в полном молчании. Каждый в своём молчании.
Кузьма Петров вообще говорил редко, только время от времени материл ведомых в поводу заводных коней, доставшихся в наследство от французских егерей, да поглаживал оцарапанную пулей ногу. Ранение пустяшное, с такой плотностью неприятельского огня при отступлении из деревни могло и серьёзней зацепить, если вообще не убить, но довольно болезненное. Но не беда - трофейный гнедой мерин с лихвой окупит все тяготы и лишения службы с новым командиром, как прошедшие, так и будущие. А они грядут, тут к бабке не ходи... Но выгодно же! Кошелёк с восемью двойными наполеондорами грел душу, а ведь это только начало! К концу войны можно на собственную маслобойку заработать, а то и паровую мельницу в Смоленске поставить. Или одно другому не помешает?
Пан Сигизмунд пребывал в молчании совсем по иной причине. Нет, он более не переживал об убитом французском лейтенанте - Денис Васильевич всё объяснил, а смерть от удара ножом в сердце достаточно благородна... Вот если бы горло перерезал как барану! Но, хвала Иисусу Сладчайшему, русский офицер повёл себя на редкость благопристойно, и претензий к нему нет. Другая мысль угнетала отважного потомка герба Радом. Даже не угнетала - вводила в полное уныние.
Умом и рассудком он понимал, что воевать втроём против многочисленного противника попросту глупость, но поколения благородных предков смотрели с небес укоризненно на отступившего перед опасностью потомка. Душа болела и плакали, разве что кровью не обливалась. Даже брошенные капитан-лейтенантом гранаты не успокаивали - много ли толку от тех гранат? Ну, человек пять-шесть побили, и это в лучшем случае. И троих, выскочивших на звук взрывов, взяли на сабли. Но Давыдов ещё и ругался, что не получилось уйти тихо. Странный он какой-то.
Сам же Денис Васильевич обдумывал полученные от пленного сведения, которые, честно сказать, вовсе не понравились. Этот батальон егерей, засевший в деревне, на самом деле представлял собой два эскадрона из дивизии генерала Келлермана, и получил задачу расчистить путь отступающей французской армии. Подобных отрядов послано множество, и главной их целью являлось уничтожение мешающих снабжению партизан. И в засаде-то затаились в ожидании отдельной роты капитана Завадского, о чьём выдвижении в район Малых Вишенок сообщила разведка.
– Определённо с Петра Львовича нужно будет истребовать дюжину цимлянского!
– произнёс вслух Давыдов и оглянулся на дым далёкого пожара.
– Мы же его предупредили. Не так ли?
– Вы о чём, Денис Васильевич?
– Да я так, о своём.
– Не скажите, - не согласился пан Сигизмунд.
– Дело защиты Отечества есть задача общая, и лишать боевых товарищей права на обсуждение оной... Это просто возмутительно!
Капитан-лейтенант, не ожидавший от поляка проявлений великодержавного патриотизма, не сразу нашёлся с ответом, настолько глубоко оказалось его изумление. Нет, определённо мир сходит с ума и незыблемые доселе постулаты предстают ложными и ошибочными.
– Что вы подразумеваете под патриотизмом, Сигизмунд Каземирович?
– То же самое, что и вы. Знаете, Денис Васильевич, с некоторых пор я считаю неправильным высказывание Цезаря о том, будто бы лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме.
– Вот как?
– Да-да, и не спорьте. В этой фразе глупое позёрство, и не более того. Скажу даже - там некая игра на публику. Не зря же Наполеон когда-то просился в русскую службу.
– Ему отказали от майорского чина.
– Вот видите!
– воодушевился пан Пшемоцкий.
– И он нашёл утешение лишь став императором Франции. Если майорские эполеты равны короне...