Пока командир возился с намокшими верёвками, Лопухин продолжал рассматривать в бинокль поле с копошащимися неаполитанцами и артиллерийскую позицию. Хорошо сидят!

– Смотри! Что он делает, сука?

Возглас старшего лейтенанта заставил командира батальона поднять голову и замереть в такой нелепой позе, а повыскакивавшие из окопов французы суетились возле пушек. И гулкий топот множества конских копыт не оставил сомнений в их цели. Из камышей плохо видно, но звонко протрубивший охотничий рожок развеял последние сомнения - лишь в шляхетском ополчении пренебрегали сигнальными горнами в желании жить и воевать по примеру благородных предков.

Мощно бабахнуло и окуталось дымом первое орудие, скорее всего гаубица, за ней затявкали четырёхфунтовки. Семь пушек прямой наводкой на узкой дороге... Картечь визжит, только пролетая рядом на поле боя, а чуть в стороне, откуда наблюдали Толстой с Лопухиным, её не слышно, всё сливается в сплошной рёв, заглушающий иные звуки. Все звуки, включая ржание умирающих лошадей и человеческие крики. Ничего не видно, но они есть, эти убитые и раненые. Не могут не быть. Вот за фашинами перед батареей возник кто-то в кунтуше и шапке с фазаньим пером... исчез... Появился другой... пропал.

– Давай, Ваня!
– отдача толкнула капитана в плечо, и человек в синем мундире упал лицом в зарядный ящик.
– Дава-а-а-й!

– Даю, чего уж...
– старший лейтенант взял на мушку спину размахивающего саблей офицера и мягко потянул спусковой крючок.
– Готов, собака!

Теперь рукоятку затвора на себя, повернуть вниз... чавкнула упавшая в воду дымящаяся гильза... поднимать некогда... Воткнуть следующий патрон... Выстрел. Опять зарядить. Выстрел.

– Ванька, справа!

Тело разворачивается само, независимо от команд головы. Застывшее удивление на лице бегущего с поля неаполитанца. Выстрел. Кивер с жёлтым ромбиком вместо карды покатился по траве, подпрыгнул на кочке, и упал в свободное от тины и камышей оконце. Закачался... этакий корабль спокойствия среди житейских бурь. Кстати, а почему фуражир побежал не к артиллеристам, где сложены ружья [6] , а в болото?

Ага, вот и причина - рубка уже на самой батарее, и французам ничего не светит. Вообще ничего, так как польское ополчение не в состоянии кормить пленных. Просто не берут, и, будучи частными лицами, не несут за это никакой ответственности. Из свалки вылетел пан Пшемоцкий на вороном жеребце - саблей машет картинно, весь в чужой крови, хоть сейчас переноси его на батальное полотно...

– Убью, суку!
– сшибая с ног улепётывающих от поляка неаполитанцев, капитан бросился к шляхетскому предводителю.
– Расстреляю!

Не добежал, помешали моркоступы. Толстой упал, выставив винтовку, а рука потянулась за патроном. Старший лейтенант навалился на командира:

– Фёдор, ты сдурел?

– Я сдурел?
– Толстой повернул искажённое злобой лицо.
– Он сколько народу под картечью положил?

– Своих?

– Нет, твою мать, обезьян заморских!

– Имею ли я видеть перед собой пана Сигизмунда Пшемоцкого герба Радом?

Гордый и надувшийся от осознания собственной доблести предводитель ополчения повернулся к младшему лейтенанту Нечихаеву, по важности случая надевшему извлечённые из походного мешка награды:

– Михаил Касьянович, зачем такая официальность? Сегодня празднуем замечательную победу!

Мишка остался невозмутим:

– Вы арестованы, господин Пшемоцкий.

– Я?

Громкий стук выпавшего из руки стакана.

– Извольте сдать оружие. Ну?

Лязг винтовочных затворов.

– Да, конечно... В чём меня обвиняют?

– Вам объяснят. Позже. И не здесь.

Два всадника неторопливо ехали по лесной дороге. И правда, куда торопиться? Ведь это не Санкт-Петербург с его стремительным течением столичной жизни, и не Париж с вечным желанием успеть вкусить все запретные плоды и понадкусывать плоды разрешённые. На войне хочется растянуть вдруг выпавшее мирное мгновение до бесконечности, потому что не так уж часто оно случается.

Серая белка, сидящая на ветке у самой обочины, сердито зацокала. То ли на самом деле возмущается появлением непрошеных гостей, то ли требует пошлину. Один из всадников, молодой, но бородатый, рассмеялся и достал из кармана ржаной сухарик.

– Держи, попрошайка!

Зверёк выхватил угощение прямо из рук, и скрылся в густой кроне. Наверное, решил съесть втихаря, чтобы не делиться с соплеменниками. Или наоборот, в гнездо детишкам понёс?

– Балуете вы их, Денис Васильевич, - покачал головой второй путник, пряча улыбку в роскошные, опускающиеся чуть ли не на грудь усы.
– Сейчас весь лес сюда сбежится.

– А не жалко, пан Сигизмунд, - бородач поискал взглядом следующую потешную мордочку и бросил сухарь в кусты, где сразу же послышалось шуршание.
– Всё же божьи твари, не какие-то там французы приблудные. Нешто своим сухую корочку пожалеем?

Белки больше не попадались, и некоторое время всадники сохраняли молчание. О чём говорить, когда вокруг такая красота? Начало осени, бабье лето... Ещё птички поют вовсю, солнце светит настолько пронзительно и ярко, что окружающая природа кажется чуть нереальной, будто сошедшей с холста гениального живописца. Паутинки летают неторопливо, собираясь на лесных полянах в затейливые хороводы, дятлы стучат где-то вдали, грязные босые ноги с объеденными пальцами из-под ёлки выглядывают... Тьфу, испортили идиллию!