– Буду надеяться.
– Нечихаев отряхнул с колен приставшую пожухлую траву и поспешил к ксендзу.

Надо заметить, что католический священник в данный момент более напоминал сторожа хлебных складов где-нибудь в Тамбове или Воронеже, чем лицо духовного звания. Ранние заморозки заставили его одеть овчинный полушубок и меховую шапку, а висевший на плече старинный мушкет придавал картине дополнительную достоверность. Разве что небольшой медный образок, пришитый вместо кокарды, нарушал гармонию, а без него - вылитый русский мужик.

– Слушаю вас, пан Станислав. И здравствуйте.

– И вам здравствовать, господин лейтенант, - ксендз замолчал, немного помялся, и решительно перешёл к делу.
– Видите ли, Михаил Касьянович, я столкнулся с некоторыми трудностями, разрешить которые самостоятельно никак не могу.

– Да? И каковы же они?

– Ко мне обратились с просьбой о проведении молебна, и так как батальонный священник отец Михаил находится на излечении после ранения...

– Такие вопросы находятся в ведении вышестоящего командования, пан Станислав, - перебил Нечихаев.
– Обратитесь по команде.

– К кому? Наш отряд является самостоятельной войсковой единицей, а Денис Васильевич, как его командир, ещё вчера ответил, что не намерен влезать в межконфессиональные... хм... дальше он сказал совсем грубо.

– Причём здесь эти... межконфессиональные?

– Так я же католик!

– Давно? Ах да, извините.

– Вот!
– ксендз поднял указательный палец, как доказательство неизвестно чего.
– Но люди перед решительной битвой желают исповедаться и причаститься, так что отказывать им в этом - большой грех.

– Определением степени греховности занимается Священный Синод, пан Станислав, а у нас регулярная армия. Вы хоть и состоите в ополчении, но в соответствии с приказом Светлейшего князя фельдмаршала Кутузова...

– Так точно, господин лейтенант, здесь армия! Потому соблаговолите принять рапорт.

– Что это?
– Нечихаев с подозрением взглянул на сложенный вчетверо лист бумаги.

– Прошение о зачислении на вакантную должность отрядного священника и обязательство проводить богослужения по православному обряду установленного образца.

– Даже так?
– Мишка забрал бумагу, развернул, и пробежал взглядом по выписанным каллиграфическим почерком строчкам.
– Простите, а что обозначают слова "а так же муллой из расчёта одной пятой оклада денежного содержания"?

– Так ведь у нас четверо гусар татарского происхождения, господин лейтенант. Как можно оставить их без божьего слова?

– Вы владеете арабским?

– Зачем? Ведь они, слава Господу, русские татары, а не турецкие, значит, могут молиться по-русски.

– Интересный подход к делу, пан Станислав. Иезуиты просто обзавидуются.

– Мнение этих завистников меня не интересует. Так подпишете рапорт, Михаил Касьянович?

– Под вашу личную ответственность. И сразу после принятия православия непосредственно вами.

– Разумеется, господин лейтенант, разумеется... Разрешите приступить к выполнению обязанностей?

– Идите, - Мишка улыбнулся, когда ксендз чётко повернулся через левое плечо и звякнул шпорами на великоватых, видимо снятых с француза, сапогах.

Удивительные люди, эти поляки! Каждый в отдельности - милейший и толковый человек, храбрый вояка, а как народ вообще - сволочь на сволочи. Парадокс...

До похода в эту дикую Россию полковник Жак Ашиль Леруа считал себя удачливым человеком. Не каждому удаётся за столь короткое время пробиться из самых низов, превратившись из ученика парижского цирюльника в офицера Гвардии, отмеченного благосклонностью Великого Императора всех французов. Впрочем, и после фортуна не обделила вниманием своего баловня, чему подтверждением служит полк, отданный под его начало. Неплохая карьера в двадцать семь лет! Правда, прежний командир, сожжённый местными пейзанами вместе с домом, где остановился на ночлег, был ещё моложе.

Да, удача никуда не ушла. Но боится приближаться, ходит где-то стороной, опасаясь русских партизан, и более не приносит подарков. Сколько в строю солдат, совсем недавно бросивших к ногам прекрасной Франции почти всю Европу? Не больше восьми сотен, и это в лучшем случае. Каждую ночь пять-шесть человек умирают от болезней, и не иначе как Божественное вмешательство удерживает ропщущих гвардейцев от бунта. Или осознание того, что поодиночке точно не выжить - летучие отряды преследуют отступающую Великую Армию, и горе отставшим!