Завидую черной завистью. Ибо он – пойдет. А я, женщина, буду месяцами ждать его возвращения, стоя на крыше надвратной башни или сидя в своей светлице с пяльцами и иглой. И никогда не услышу боевого клича мчащейся в атаку конницы, не увижу королевского штандарта, реющего над стеной взятого на меч города, и не почувствую сладости вина из подвалов поверженного врага.

– Ты только послушай! – еле слышно шепчет он, прислушиваясь к очередному тосту графа Рендалла. – Они творили, что хотели, целых трое суток!

Заглядываю в щель между гобеленом и стеной, смотрю на красное, покрытое капельками пота лицо одного из самых известных военачальников королевства и пытаюсь представить, каково это – целых три дня и три ночи делать все, что заблагорассудится.

– …Я взял ее прямо на подоконнике ее собственной спальни! – гогочет его светлость граф Грасс. – Вы бы слышали, как она орала…

Отец ухмыляется. Остальные гости – тоже. А Герта, подливающая вина барону д’Ож, почему-то морщится.

Это замечаю не только я – Тео фыркает, задирает подбородок и кривит губы в презрительной гримасе:

– Вот дурища-то!

Герта – добрая. Она целых два раза дарила мне леденцы из кленового сахара. Поэтому мне становится ее жалко, и я за нее вступаюсь:

– Она просто не понимает.

Герта понимала. Гораздо больше, чем я, для которой слово «взял» означало «на руки». И знала, что «право победителя», о котором так красиво рассуждали отец и его гости, – это самое обычное насилие.

– Как говорят в народе, чей меч, того и воля, – постукивая пальцами правой руки по подлокотнику кресла, говорит отец. – То есть чем лучше ты работаешь мечом, тем меньше тех, кто может диктовать тебе свою волю.

– И тем больше тех, кому ее диктуешь ты, – поддакивает ему Теобальд. Потом грозно хмурит брови, выдвигает вперед подбородок и басит: – Первое, что я сделаю, когда вырасту, – это захвачу Норред.

– Почему именно его?

– Название нравится, – подумав, признается брат. – Вот и захвачу.

Отец приподнимает бровь и… ехидно усмехается:

– Что ж, не самая худшая причина! Ибо…

– …кто сильнее – тот и прав! – хихикает Тео. – А раз сильнее – я, значит, буду делать то, что хочу.

«Кто сильнее – тот и прав», – думала я, прислушиваясь к происходящему во дворе. – Поэтому-то оранжевые и творят, что хотят. Прямо тут, в Вейнаре. И плевать хотят на закон, короля и заветы Вседержителя.

Когда входная дверь начала ощутимо темнеть и обугливаться, а в узенькую щелочку под ней начали заглядывать языки пламени, вино в кувшине неожиданно закончилось.

Перевернув кувшин над кружкой и с тоской глядя на последние рубиновые капельки, срывающиеся в короткий полет, я вдруг обратила внимание, что не слышу ни криков, ни звона стали. И осенила себя знаком животворящего круга в благодарность за избавление от Бездушного.

Увы, Вседержитель смотрел не на меня, так как буквально через пару мгновений входная дверь разлетелась вдребезги, и передо мной предстал Кром Меченый собственной персоной.

Время остановилось. Я ошеломленно смотрела на слугу Бога-Отступника, залитого кровью, как забойщик скота на бойне, на иссеченный нагрудник и разодранные на бедрах штаны, а он – смотрел на меня. И улыбался! Не замечая, как бушующее в коридоре пламя лижет его волосы и превратившийся в лохмотья плащ!!!

Рука сама собой начертала отвращающий знак, и время продолжило свой бег. Раза в два быстрее, чем надо: метнувшись ко мне, Кром вцепился мне в лицо окровавленными ручищами, уставился в глаза безумным взглядом и… улыбнулся:

– Ларка, я успел!

Потом сорвал с себя плащ, набросил его мне на голову, сгреб в охапку и еле слышно выдохнул:

– Чтобы не обожгло…

«Ларка – это кто?» – запоздало подумала я. И закусила губу, чтобы удержать на месте желудок: от Меченого тошнотворно разило кровью, нечистотами, жженым волосом и чем-то еще. Ничуть не менее гадким.

Одна из многочисленных дыр плаща оказалась напротив моего правого глаза. Я припала к ней и увидела сплошную стену из пламени, стоящую между нами и белым залом.