Шрифт:
— Послушай, Игорь, а ты помнишь свою мать? — спросил Евменович.
— Смутно, но помню. Она всегда что-то делала, крутилась на одной ноге. То полы моет, то картошку чистит, корову доит, у печки возится, распрямившуюся и не видел. Даже в койке, свернувшись калачиком, спала.
— А чего ты об этом спросил?
— Мы часто матерей забываем. И я свою тоже. Зато когда их не станет...
— Моей уже давно нет.
— От чего умерла?
— Рак скрутил.
— А мою сердце подвело. В один миг ушла. Мы даже не поняли и не поверили.
— Я свою как теперь помню.
— А мне знаешь, что кажется, в душе человека тогда наступает Колыма, когда он теряет самого дорогого человека. Какого до смерти не забыть. Вот у меня такое случилось, когда умерла мать. До сих пор не забуду. Это неправда, что время лечит. Оно глушит боль, но не более того. Отца я не так помню. А и то больно. Знаю, что без вины убит. И в том твоя вина есть. Не отрицай. Это ты оставил меня и всех нас без хлеба. Я уж не говорю о прочем. Ты обокрал и ограбил, отнял у меня детство. Как смогу простить такое, как забыть? Нет, Игорь, то не просто беда, это горе, какое не продышать. И простить, забыть все — нереально.
— Сашка, мне приказали. Ну, был бы на моем месте другой, тебе было бы легче?
— Нет! Но с ним бы не сидел за одним столом.
— Хорошо, я уйду, чтоб не давить тебе на нервы.
— А куда пойдешь из своей квартиры? На Колыму? Там ты перед всеми виноват. Кто тебя простит там? Не тешь себя пустыми надеждами. Отнятая жизнь дороже прощения. И не лукавь. У каждого погибшего осталась родня. Ты ее спроси!
— Колыма большая, всех не спросишь.
— Не верь пустым словам. Пока горе сидит в сердце, в нем живет Колыма. А ее извинением не оживить.
— Знаю, Сашка. Но что мне делать?
— Реже напоминать о Колыме. Забыть о ней и гасить эту память в других сердцах.
— А знаешь, Варя добрее тебя. Она забыла и простила. Да и не только она. Вон девчонки — ее подружки, их мужья, соседи Вари, да тот же Аслан. Разве они не такие же люди, или меньше пережили? Ну, скажи, чего хочешь, чего добиваешься от меня?
— Я уже ничего не хочу. Ты и так наказан самой крутой мерой. От тебя все отворачиваются и презирают. Разве ты этого не замечаешь. У тебя нет главного — уважения. Ты продал свое имя за должность. А чего она стоила? Ты и сам ею не дорожил.
— Сашка, она мне стоила жизни. Ты тоже не любишь свою работу. Но корпишь, делаешь, хотя она не дается, ты ломаешь себя и делаешь все через силу, разве я не вижу?
— Ты знаешь, мне так спокойно было на Колыме без ваших моралей и нравоучений. Я там был простым мужиком, где меня никто не знал.
Разве что волки. Так их совсем не интересовала моя должность. Но как часто та волчья стая напоминает мне человечью свору. Той дай укусить побольше. И чем сильнее достанет, тем больше радости. Это особенность звериной натуры, потому, удивляться нечего.
— А ты не такой? — прищурился Иванов.
— Нас Колыма разделила трассой. А потому, мы очень разные. Были умирающие, какие верили, что прожили жизнь не зря и умирают не впустую, а есть и те, что выйдя с Колымы, все равно хнычут. Им всего мало. Даже того что выжили. Им, что ни дай, все плохо. И во всем виноваты Бондарев, Колыма, еще сотни других, но не реальные виновники, такие как Ленин, Сталин, какие использовали нас, как мишень или щит. Им наплевать, сколько нас убьют, лишь бы уцелеть самим. К сожалению и ты мыслишь этими же категориями. Не хочешь задуматься и копнуть глубже. А ведь помнишь ту землянку и простынный плакат на ней «Слава великому Сталину!». А разве не по его слову их притащили сюда? А славят, несмотря на холод и голод. Потом хоронили всем миром. Ехали, давились в поездах, никто их не заставлял, как и не вынуждали весь народ плакать. Попробуй теперь заставь это сделать по нынешним. Хоть луком глаза натри, ничего не получится. Или вели в бою закрыть грудью пулемет. Он сначала страховку сторгует, выговорит себе квартиру и дачу, всем правнукам бесплатное обучение в ВУЗах и ляжет на пулемет не грудью, а спиною, чтоб видеть, как выполняются договоренности. Теперь уже нет дураков. И за голую идею никого ни на что не уговоришь.
— А тогда были субботники, демонстрации и палкой на них не собирали люд.
— Это только мне не вешай на уши,— взбрыкнул Евменыч.
— Но плакать по Сталину не заставляли в день похорон. И снижения цен были. И за награды фронтовикам платили.
— Ну и миллионы на Колыме полегли. Руки дармовые, что скрывать, а гибли пачками. Кто их посчитал. До сих пор их количество неизвестно. Много и все на том. А ведь это жизни...
— Кто пошел бы в бой за Ельцина? Ну, разве какой-нибудь психопат. Или за углубленного Горбачева? Да никто их имени не вспомнит через пяток лет. А за Сталина в бой шли и погибали, с ним немцу шею свернули, атому сделали. С ним из разрухи и голода вылезли. А эти чем отличились? Налогами, поборами, взятками? Нет, по мне правильно как тогда было. Политбюро годами на своих местах сидело. Всяк за свое отвечал головой. Не менялись законы, как карты в колоде. Не стоили лекарства дороже пенсии. Не была медицина и обучение платными. Ведь для своей страны специалистов готовили. А теперь что происходит? Даже школьную форму отменили. Ходят в школу как на маскарад. Да при Сталине за такое!