— Дети —основа!

— Роди и поймешь, что никуда не уедешь от Аслана. Он родным станет.

— Чего ей, дуре, не хватает. Забыла, как мантулила на той же Колыме? Как издевались над матерью, как чудом выживали. Любить свою мо­гилу, она просто психопатка. Надо любить жизнь! — обрывала Ирина.

Но во сне снова и снова видится Колыма. Ослепляет сверкающим снегом, смотрит лю­бопытными, лупастыми звездами, пронизывает весенним ветром. Как хороша она весенней но­чью, наполненная запахами цветов, подсвечен­ная луной, она кажется взятой из сказки. Ведь нигде больше нет такого простора и тишины. Только у Колымы, она забрала себе все: и вели­чавость, и широту, и торжественность. И тихую, едва слышную мелодию трав и цветов. Она одна такая, потому не отпускает от себя человечес­кие сердца и души.

Не каждый поймет ее и полюбит. Не всякому раскроет Колыма сказочные красоты свои, не всем покажет очарование своих ночей. Она знает, кому дарить даже самую малую каплю своей красоты.

Игорь Павлович и сам скрывал и тщательно прятал от себя это несносное чувство тоски по Колыме. Он ли не знал ее! Именно потому, ча­стенько среди ночи он уезжал в зоны на сроч­ные вызовы, хотя мог до утра отсидеться дома, выспаться как человек в мягкой, чистой посте­ли. Но нет... Он снова забирался в жесткий, не­уютный УАЗ и мчался наперегонки с ветром и снегом в какую-то отдаленную зону, где зэки снова устроили бунт и его надо было срочно погасить. Да все потому, что не хотелось лиш­ний раз прибегать к грубой солдатской силе спецназа. Он знал, зэки его послушают, бунт прекратится, и чьи-то жизни уцелеют. Чьи-то матери дождутся своих сыновей, и Колыма не запестрит свежими могилами. Он ехал напере­кор ночи, пурге и снегу, чтоб снова кого-то спа­сти, удержать в этой жизни, чтобы и они увиде­ли по весне цветы и траву, чтоб, дожив до воли, оглянувшись на Колыму, не проклинали, а вспо­минали с благодарностью. Ведь пройти пешком через смерть столько километров, дано не каж­дому. И оглянувшись, сказать:

— Спасибо, что сберегла...

У Игоря Павловича с утра было хорошее на­строение. Он вдруг почувствовал бодрость во всем теле, размялся и, замурлыкав себе под нос «Шотландскую застольную», решил отдох­нуть сегодняшний день, не выходя никуда из квартиры. Он, как всегда, вспомнил Варюхин дом на Колыме, порадовался, что живет на Камчат­ке, где морозы слабее и снегу поменьше, вдо­бавок здесь уже начиналась весна. Таял снег и на деревьях появились первые почки. А зна­чит, скоро будет тепло.

Бондарев полез в почтовый ящик и там на­шарил конверт. Он так давно не получал писем от Вари, что несказанно удивился.

— Игорь Павлович! Извините, что так долго задержала с ответом. На то были свои обстоя­тельства. Мне просто не верится в чудо, какое со мною случилось! Я наконец-то заберемене­ла. Проверилась у всех врачей города, диагноз подтвердили все. Представляете, какое это сча­стье для меня. Честно говоря, я уже не верила, что способна на такое. У меня будет малыш!

— Аслан от радости на уши встал. Он, ко­нечно, хочет сына. А я—дочку. И уже имечко ей придумала — Снежана. Это в память о Ко­лыме. Врачи не советуют везти ребенка на Ко­лыму. Говорят, что перемена климата может плохо отразиться на здоровье, и рисковать еще совсем хрупким ребенком крайне опасно. Я и не собираюсь это делать. Все ж ребенка хотела много лет. Вот когда вырастет до взрослого, тог­да поговорим.

— Аслан ни о какой Колыме слушать не хо­чет. Он таскает домой всякие соки и фрукты, заставляет их поедать ведрами, возит меня в горы и на озера, чтоб дышала чистым возду­хом. Он стал таким заботливым, как будто забе­ременел он, а не я. Уже заранее покупает при­даное, всякие коляски и койки, даже игрушки. Я не узнаю его. Но с другой стороны это очень приятно. Он даже пинеток купил целую сумку. Короче, готовлюсь стать мамкой. Это так здо­рово.

— Врачи не советовали рожать. Говорили, что в таком возрасте родить крайне опасно, может появиться дитя с болезнью Дауна, а это мука на всю жизнь. Но Аслан никого не стал слушать и запретил даже думать об аборте. Велел рожать такого, какой получится, и я с ним согласилась. Уже прошла половина срока. Ре­бенок зашевелился. Аслан всякий день слуша­ет его и зовет скорее появиться на свет. А вчера принес трехколесный велосипед и ванну для ку­пания. Игрушек приволок целый угол. Каких толь­ко нет. И все мало. Мне кажется, он будет очень заботливым отцом. Аслан уже теперь не дает поднять ведра воды, буханку хлеба, даже гото­вит сам или приносит из ресторана. Я никогда не думала, что мужчины могут быть такими.

— Когда я заговорила о Колыме, что ребен­ка надо растить в здоровых, северных услови­ях, он чуть с ума не сошел. Даже слышать ни­чего не захотел и велел закрыть эту тему на­всегда.

— Игорь Павлович, даже на время привезти ребенка на Колыму он мне не даст. Это я и се­годня понимаю. Аслан трясется над ним неродившимся, что будет, когда он появится. Он каж­дый вечер водит меня гулять и дышать свежим воздухом. Заставляет тепло одеваться, чтобы не простыла. Не дает пить холодную воду и соки. Короче, следит за мной, как привередливая баб­ка. Мне с ним и легко и трудно. Никакой само­стоятельности, все под его контролем, а он слу­чается жестким. Ну, да ладно, как-нибудь дотер­плю оставшееся время.

— Игорь Павлович, вы написали мне, что Султана отдали Федору, и он сдружился с его волчатами. Они вместе едят, играют, их вместе выгуливают, и Федор собирается вскоре всех троих выпустить на природу, жить в стае. Но не рано ли Султану. Он трусоват, вряд ли выдер­жит такую резкую перемену Он слишком до­машний и в стае Султана могут сгрызть. Он не умеет драться и постоять за себя. Не зря ли Федор торопится с Султаном?

— Его волчата более подготовлены. Вырос­шие вдвоем, они всегда станут защищать друг друга. А кто защитит моего? Мне будет беско­нечно жаль, если его разорвет стая. Он еще мал и слаб. Я прошу вас, позаботьтесь о нем. Пусть у него не останется плохой памяти о лю­дях. Он очень неприхотлив в еде. Выгуливать его надо только два раза, утром и вечером — на ночь перед сном. Все остальное время сидит в доме, без скандала и крика. Думаю, через год мы приедем все втроем и тогда решим, как по­ступить с Султаном. Если он достаточно выра­стет, можно попробовать отпустить его в стаю. Но пока это рано делать.