С трудом взвалив на сани тяжеленный ящик, мы замерли над трупом

собаки.

– Если хочешь, возьмем, - кивнул я на мертвого пса.

Марина отрицательно покачала головой.

– Собаки устали, их стало на одну меньше, и тащить лишний груз через бурю

непосильно для них. Спи спокойно, вожак.

А буря между тем пыталась поднять на свое крыло все, что еще цеплялось

за землю. Снежный вихрь несся над развалинами, над полосами железной

дороги. Скрипело железо. Казалось, сама Москва скребется когтями в

металлическом гробу, тщетно пытаясь приподняться.

Собаки брели, склонив обледенелые холки, едва не касаясь языками

снежного наста. Подняв воротник, Марина всматривалась в белую кутерьму,

пытаясь разглядеть очертания знакомых развалин. Но, похоже, это ей никак не

удавалось, и девушка оборачивалась, бросая на меня тревожные взгляды.

Не было видно и реки, хотя мы ехали не меньше часа. Вместо нее

показалось кладбище – покосившиеся кресты, потрескавшиеся памятники. Стало

понятно, собаки сбились с дороги. Марина попыталась развернуть упряжку, но

усталые псы не послушались; брели, проваливаясь в снег, останавливаясь,

оборачиваясь, подвывая, точно приглашая нас: «Впрягитесь и попробуйте!». С их

языков капала слюна.

Марина положила палку на дно саней и повернулась ко мне.

– Заблудились, Андрей! Кажется, мы уже за пределами РВК.

Я промолчал: что тут скажешь?

За пределами Района Второго Кольца не было развалин. Вернее, дома с

пустыми глазницами окон, с трещинами на каменных телах - это, конечно, тоже

развалины, но все же не кучи кирпича, как в Пустоши. Это место напоминало

Калугу, только дома здесь были гораздо выше. «Жилые массивы» - пришло на ум.

Да, когда-то в этих громадинах кипела жизнь. Каждое окошко светилось в ночи

желтым пятном.

Ветер завывал, громыхал железом на крышах, стонал, как раненый путник.

Марина прижалась ко мне, я обнял ее, склонил голову, вдыхая запах меховой

шапки. Две Теплые Птицы в снежной пустыне… Я смежил веки.

…Сначала это были мельтешащие разноцветные пятна, а потом я увидел

зеленую поляну с веселыми вкраплениями синих, желтых, красных цветов. В

теплом воздухе порхали бабочки, с деловитым жужжанием мимо проносились

шмели.

– Марина, - позвал я, даже здесь не представляя себя без нее.

Она поднималась ко мне по пригорку, ведя за руку зеленоглазого

белобрысого мальчугана с россыпью веснушек на вздернутом носике. Кто это?

Мой сын… Неужели это мой сын? Залаяли собаки… Почему лают собаки, откуда

здесь собаки?

– Эй!

Лица… Два мужских и женское… Но где бабочки, где мой сын?

Встряхнув головой, я окончательно пришел в себя.

– Эй, вы кто такие? – услышал голос женщины: ее черные глаза

настороженно смотрели из-под надвинутой на лоб шапки. Одета в короткую

грязную шубу, джинсы и сапоги на высоких каблуках. Как только ходит в таких по

сугробам? Лицо серое, осунувшееся, с красным шрамом на лбу, напоминающим

букву «Ц». Я бросил взгляд на ее спутников. Первый - толстяк невысокого роста

со складками кожи под подбородком, одетый в треснувшее под мышками пальто;

второй, - высокий, худющий, зябко кутающийся в кожаный плащ и весь такой …

заостренный: острый нос, острый подбородок, остро поблескивающие глаза. И,

самое главное, на лбах и у того, и у другого точно такой же, как у женщины, шрам.

Собаки захлебывались лаем. Я посмотрел на Марину – она как будто не

была напугана. На всякий случай, я сунул руку в карман, где лежал пистолет.

– Мы из Пустоши, – сказала Марина, вылезая из саней. – Заблудились.

– Из Пустоши? – присвистнул толстяк. – Далеко же вас занесло.

– Где мы?

– В самом центре РТК.

– Центр Третьего кольца? – изумилась Марина. – Не может быть!

Ее возглас остался без внимания.

– Вас повезло, что вы встретили нас, - сказала женщина, переминаясь с

ноги на ногу. – В такую бурю немудрено попасть в Черемушки, или, того хуже, в

Битцу.

– А что там, в Черемушках и Битце? – подал я голос.