Шрифт:
– Да, согласен.
– Марина Александровна Книппер, согласны ли вы стать женой Игоря
Матвеевича Снегирева?
Я не успела ответить. Солнце за спиной работника ЗАГСа вдруг стало
красным, а потом взорвалось, насытив воздух миллионами невидимых стрел.
Стрелы вонзались в кожу, в глаза, проникали в мозг и легкие. У меня носом
хлынула кровь. Я попыталась закричать, но не смогла. И Марина Книппер умерла.
Умерла, чтобы воскреснуть здесь, в Московской резервации.
4
ОСТАТКИ СЛАДКИ
В бункере темно. Капли воды, срываясь с потолка, глухо ударяются о
бетонный пол.
Андрей Островцев предал родину и свою жену, Марина Книппер – предала
саму себя… Но с чего мы решили, что всполохи – это наша память? Вдруг – это
просто сны, чужие сны?
Руки Марины обвили мою шею.
– О чем ты думаешь, Андрей?
Я кашлянул.
– Думаю: как так вышло, что все погибли, а мы остались живы?
– Мы не остались живы, мы воскресли.
– Но почему именно мы?
– Я не знаю, - Марина задумалась. – И, наверное, никто не знает. Даже
Христо.
– Все это странно.
– Странно, да. Но мы – жители этого мира, он наш, и в наших силах сделать
его лучше.
Я вздрогнул – на лоб упала холодная капля.
– Пойдем отсюда, - Марина потянула меня за рукав. – Есть хочу – умираю.
Мы стали подниматься по шахте лифта, осторожно ступая на ржавые
перекладины металлической лестницы.
– Поговорили?
Наверху нас встречал Киркоров. Он подмигнул мне, скользко улыбаясь.
Значок «Работник парковки №56» поблескивал на груди.
Киркоров смутился, прикрыл значок.
– Безделушка. Правда, красиво?
Я не ответил, борясь с желанием двинуть его по роже: теперь я знал, кто
подсматривал за нами.
– Киркоров, мы с Андреем жутко проголодались. Как думаешь, Снегирь
расщедрится на доппаек?
– Сомневаюсь, - Киркоров почесал рукой изуродованную сторону лица.- Он и
так не в восторге, что появился лишний рот.
Я хмыкнул:
– Как будто я навязывался.
– Не слушай его, - засмеялась Марина.- Киркоров мастер пошутить.
– Мастер, да, - я снова кинул взгляд на значок.
– Что ты уставился, дикий? – окрысился вдруг возрожденец.
Я шагнул к нему, схватил за грудки. Марина охнула.
– Держись подальше от меня и моей женщины.
– Твоей женщины? – изо рта Киркорова несло падалью. – С каких это пор?
Я потянулся к ножнам, - черт, нет заточки!
– Андрей, отпусти его.
Я оттолкнул Киркорова, тот ударился спиной о стену, выругался.
Мы пошли прочь по развалинам какого-то здания. Злоба плескалась во
мне, заставляя скрежетать зубами.
– Чего ты вызверился на него? – Марина схватила меня за рукав. Я
освободился.
– Ничего.
Впереди показалась наполовину обрушившаяся стена из красного кирпича,
показавшаяся мне смутно знакомой. На нескольких уцелевших башенках
нахлобучены снежные шапки.
– Вообще – то Киркоров предлагал мне стать его самкой, - призналась
Марина, поеживаясь от холода.
– А ты?
– Послала его. Ты видел эту рожу?
– У меня рожа не лучше.
– Это не тебе судить.
Марина нашла место в стене, где слом был значителен, проворно
вскарабкалась на нее.
– Скорее, Андрей!
За стеной - площадь, еще дальше – многочисленные развалины, поросшие
кустарником и невысокими деревцами. Слева от нас – груда кирпича, справа, -
руины какого-то храма: сломленные чудовищной силой разноцветные башенки
лежат в снегу в каком-то пугающем порядке, точно игрушки, разложенные
ребенком-великаном.
Марина спрыгнула со стены. Подметки ботинок глухо ударились о камень.
Махнула мне рукой: «Давай!». Я последовал вслед за ней.
– Ты чего?
Я кружился на месте, пытаясь представить, как здесь было до Дня Гнева.
– Знакомое место.
Марина рассмеялась.
– Ты еще не догадался? Мы же на Красной площади. Видишь?