плоская.

– Проходи, чего стоишь, - сказала она. – Не бойся, мы не проститутки.

Ее подруги захихикали, я растерянно молчала.

– Меня Илана зовут, - представилась самая старшая.

– Это, - кивнула на русоволосую красавицу, - Ольга. А это, - Жанна.

Толстушка кивнула.

– Тебя, рыжая, как звать?

– Марина.

– Откуда ты такая?

– Из Изюминска.

Девчонки снова захихикали.

– Ой-ой, как смешно, - одернула их Илана. – Сами-то откуда? Ты, Марина,

как я погляжу, совсем еще ребенок.

– Почему?

– По кочану и кочерыжке. Тебе очень повезло, что здесь не бордель, а Ирина

Мухамедовна – не мамочка - сутенерша.

– Иланка, да она, похоже, и слов-то таких не знает, - сказала Ольга. У нее

был несколько тонковатый, но приятный голос.

– Каких слов?

– Ну, бордель, сутенерша…

– Не знаешь?

Илана посмотрела на меня.

– Нет, - призналась я.

Три товарки уставились на меня, как на розового слоника.

– И вправду, сущее дитя, - проговорила толстушка, у которой голос, как и

положено, был низкий и грудной.

– Сколько тебе лет? – спросила Ольга.

– Восемнадцать, - соврала я: на деле тогда мне едва исполнилось

семнадцать.

Жить в Свиблове было легко и беззаботно. Девочки опекали меня,

особенно Илана, у которой (мне по секрету сообщила Ольга) в забытой Богом

липецкой деревне осталась дочка одного возраста со мной. Вообще, все три мои

соседки приехали из медвежьих углов широкой нашей страны.

По вечерам мы усаживались каждая на свою кровать, и, хрустя чипсами

либо попкорном, смотрели по DVD фильм или мультик, что попадалось под руку.

Шевелились занавески, ползала по ним кудрявая тень, и почему-то приятно было

знать, что тень эта от могучего тополя за окном, в ветвях которого застрял ветер.

Когда фильм заканчивался, Илана выключала компьютер:

– Спать.

Но слово за слово - начинался разговор, интересный и привлекательный

для меня. Я никогда не вступала в него, просто слушала.

Говорили девочки о мужиках. О том, как эти мужики - Олеги, Сережи, Эдики,

Стасы, даже какой-то Гоги, с которым Жанна познакомилась в Сочи, любили их,

обманывали, женились на них, разводились… Иногда Ольга или Жанна

допускали в своих рассказах такие подробности, от которых у меня загорались

уши, и мне казалось, что они светятся в темноте, как фонарики.

– Полегче, здесь ребенок, - прерывала Илана.

Ребенком она называла меня.

И неизменно к концу разговора, когда у подружек начинали слипаться глаза,

а язычки – прилипать к нёбу, они приходили к выводу – мужики–козлы, но

следующим вечером вновь говорили об Олегах, Стасах, Эдиках…

А что же работа? Работа была не сложная, хоть и довольно нудная. Когда

я, по выражению Ирины Мухамедовны, втянулась, дни, недели и месяцы

полетели быстро. Так первоклассник торопится проглотить поскорее нелюбимую

манную кашу: раз – и тарелка пуста.

По-настоящему – во всех подробностях ощущений и чувств - мне

запомнился первый день моей работы, когда ранним утром я приехала в офис,

желтый двухэтажный дом, расположенный в одном из переулков на Чистых

Прудах.

Рядом с массивной металлической дверью – блестящая табличка:

«Компания «Чистая Жизнь», а под табличкой - небольшой прибор с кнопкой. Я

уже знала, для чего он предназначен, и надавила кнопку.

– Кто? – заспанный голос охранника.

– Марина Книппер. Я здесь работаю.

– Секунду.

Секунда тянулась медленно; мне начинало казаться, что дверь никогда не

распахнется, и я так и буду стоять перед ней так долго, пока не превращусь в

истукана. Но истукан на пороге, похоже, никому не был нужен: щелчок!
– дверь

отворилась. Я вошла.

Недлинный широкий коридор, желтый цвет линолеума, желтый свет

плафонов… Почему здесь все такое желтое? Несколько дверей, настежь

открытых. Юноши, одетые в костюмы-двойки, при галстуках, девушки в красивых

платьях – туда-сюда по коридору, из одной двери в другую. Суета, как в улье.

– Молодой человек, - остановила я белобрысого юношу, с удовольствием