Шрифт:
Я думаю о своём отце, который почти мальчишкой оказался за колючей проволокой. Его обвинили во вредительстве (это ещё в сталинские времена). Думаю о своём дедушке Андрее, мамином отце, которому (всё в те же времена) неизвестно за какие грехи пришлось рыть “знаменитый” канал, где-то под Дмитровым… Думаю о своей бабушке Доре, подпольщице, которая побывала и в гестапо, и за проволокой Маутхаузена и Освенцима… А стукач был – свой, землячок! Потом, после войны, бабушку вызывали на очную ставку с этим самым землячком… Думаю об отце Гавра, который чудом вернулся живым из мордовских лагерей… Я думаю о том, что дети и внуки тех, кто стучал, доносил, допрашивал, пытал и стоял на вышках с автоматом, – это всё мои ровесники и ровесники моих детей. И в жизни мы ещё не раз можем сойтись лицом к лицу…
Я запретила Серёжке заходить к нам.
Но больше всего жальче Андрюшу Набокова. Это совсем несчастный ребёнок. В больнице уже третий месяц. Хотя он детдомовский, но мать, как выяснилось из истории болезни, у него есть! Но ни разу не пришла и даже не позвонила…
В палате у Андрюши страшное зловоние. Он ходит мимо горшка, а то и вовсе в постель, а бельё тут меняют не часто… Дети над ним смеются, сделали из него аттракцион. Говорить с ними, объяснять что-то – бесполезно. Пока говорю, – кивают головами, соглашаются: да, он больной мальчик, да, обижать его грешно, – но я ухожу в свой бокс – и они радостно продолжают потешаться над ним дальше. А он наивный ребёнок, совершенно простодушный, он не понимает, что над ним издеваются: дети просят его сделать глупость – и он делает. То он по их “заказу” раздевается догола, то надевает штаны на голову. И тут же, из палаты в палату, летит сообщение: что Набоков ещё натворил…
Дети – жестокий народ, когда этот народ мается от скуки. Жалеть они не умеют. По крайней мере, жалость и жестокость идут тут рука об руку, нераздельно. Совсем недавно все вместе молились об Анечке… Но Адрюшу Набокова они не считают за человека.
Додумались от скуки и до такого: сказали бедному Андрюше, что из того, что в горшке, – из этого можно лепить. А ещё этим можно раскрашивать стены. Он – поверил. И лепил, и раскрашивал… Мальчишки, глядя на него через стеклянные стены и двери, хохотали – как над обезьянкой в зверинце…
Нянечка потом отказалась отмывать Андрюшину палату, говорит: “А какой в этом смысл? Он всё равно всё загадит, он же дурачок”.
Странно, но когда Андрюша только появился в нашем отделении, он не казался дурачком. Сидел, раскрашивал картинки, рассматривал книжки… Он здесь, прямо на глазах, деградирует! С каждым днём… С ним же совершенно никто не общается! У него всё ещё коклюш, в палате он по-прежнему один и на запоре. (Что не мешает мальчишкам, когда никто не видит, проникать в Андрюшину палату и поколочивать его). Медсестры и няньки с ним не разговаривают, и уж, конечно, никто не читает ему книжек и уж, конечно, никто с ним не играет… Приносят лекарство, еду – и тут же запирают. Маленький осуждённый. Осуждённый на одиночество. Тут даже если и совсем здорового ребёнка поместить в такие условия, он станет идиотом.
Очень тяжело чувствовать своё бессилие. Когда ничего не можешь изменить. Ведь я, к сожалению, тоже не могу с Андрюшей общаться. Занесу ему передачку и торопливо ухожу от его коклюша: упаси Боже подцепить что-нибудь и перенести Ксюше.
Да и вообще не имею права заходить к нему. Всё время нарушаю здешние правила, которые запрещают заходить в другие боксы и выходить в коридор без особой необходимости. Но как я могу не выходить и не заходить? Это невозможно: жить в аквариуме – и ничего не замечать вокруг. Невозможно: всё видеть – и ни на что не реагировать. Вон опять кто-то плачет в уголке – надо утешить; вон кто-то в драке сцепился – надо разнять. И каждый раз, идя по коридору, улыбнуться сквозь стеклянные двери Андрюше Набокову…
Всё-таки ужасно безбожная у нас страна. И это особенно остро чувствуется в больнице, и более всего – в роддомах и в детских больницах. Да, я понимаю: мало денег отводится на медицину, маленькие зарплаты. Но за одну и ту же зарплату одна нянька полы моет, а другая – нет, одна раздатчица кладёт полновесный кусочек масла, а другая – половинный, и при этом – кашляет на него своим вирусом. Так сказать: вирус в нагрузку.
А Андрюша уже высматривает меня. Когда иду по коридору – стучит в стеклянную дверь, кричит: “Мама, ам-ам!” Господи, где же эта мама?! И как ей живётся – спокойно?… Хотелось бы мне посмотреть на неё. Хотя… зачем? Ну, вот, я посмотрела на мать Юрочки – и что, я узнала что-то новое о жизни? Пропитое, отудловатое лицо, бегающий взгляд…
Особенно мне удаются две сказки: “Снежная королева” и “Спящее королевство”. Каждый день я рассказываю Ксюше и ту, и другую. Если днём “Снежную королеву”, – то перед сном “Спящее королевство”. Или наоборот.
А когда я ей первый раз рассказала про Спящее королевство, Ксюша потребовала тут же, немедленно, рассказать ей второй раз! и третий! Слушала взахлёб и никак не могла насытиться.
Со “Снежной королевы” у Ксюши началась любовь к Андерсену. Хотя она и раньше обожала “Оловянного солдатика” и “Принцессу на горошине” – но именно в “Снежной королеве” Ксюше открылась вся сила и красота Андерсена.
Две недели рассказывала – каждый день. Потом Антоша выписался и отыскал дома старого потрёпанного Андерсена – ещё моего. Прочли. Потом папа принёс нового роскошного Андерсена с картинками. Прочли. Проглотили! Потом друзья передали ещё одного Андерсена. – Прочли.
И… всё равно то и дело слышу нежнейшую просьбу: “Расскажи про Снежную королеву”. А последнее время заказывает, какой конкретно эпизод ей рассказать: то про тролля и кривое зеркало, то про мальчика и девочку, то про старушку, которая умела колдовать. И уже идут вопросы, допытывания, уяснения. Например, недавно целый вечер говорили с Ксюшей о том, какой вред от кривого зеркала. А в другой раз, сидя за очередным вырезанием, мы довольно долго говорили о старушке, которая вроде бы и не злая, но колдовство своё употребила всё же во зло.