Шрифт:
Ксюша – настоящий художник. Главное – она умеет передать свой подводный мир: свой внутренний непостижимый, загадочный мир…
Нет, это не девочка-болтушка. Эта девочка – мыслитель, чувствователь, созерцатель. Её привязанности порой странны и непонятны. Как, например, эта нежнейшая любовь к слизнячкам. Обожание трухлявых, почерневших листьев. Вот, она собирает букет кленовых листьев… – нет, не самые яркие и свежие она выбирает, а самые (на мой взгляд) никудышные (но я ей, конечно, про это не говорю, а только удивляюсь про себя: почему именно эти?) А она восхищается ними! – тёмными, пятнистыми, почти рассыпающимися… ПОЧЕМУ??? Что за странность такая? Умом – не постичь. Остаётся принимать эту девочку со всеми её странностями и загадками – такой, как она есть, ЦЕЛИКОМ, во всей её нераздельной полноте.
А что, собственно, здесь непонятно и странно? Люблю же я эту старенькую горбатенькую нянечку, которая моет коридор в нашем отделении. Как увижу её сгорбленную спину, её махонькую высохшую фигурку, – так сердце щемит… Кто-то мне скажет: “Это не любовь – это жалость”. Но жалость – это ведь тоже род любви.
Вот и Ксюнечка жалеет эти страшненькие, никому не нужные листья, которыми никто, кроме неё, не восхищается.
17 октября 94 года, понедельник.
28-й день в больнице. Лунный месяц. 10-й день карантина. Его не отменяют, а только ужесточают. Но Антон всё же проник к нам и сегодня. В белом врачебном халате, он спокойно прошёл мимо омоновцев, и они его не только не остановили, но даже не спросили пропуск.
Ксюнечка нарисовала нашу прогулку по кленовой аллее при солнце, луне и звёздах…
Сейчас полдвенадцатого ночи. Горит свеча, я устроилась уютно с дневничком, уложив Ксюню и спев ей “Про сон”. Она так славно улеглась…
Но стоило мне зажечь свечу, как она тут же вскочила, бодрая и весёлая, и заявила, что “хочет поучаствовать”. И тут же принялась рисовать в эту тетрадь нашу прогулку. А теперь, когда я всё же завладела тетрадью, рисует в альбом рисунок под названием: “На нас набросились собаки”.
Действительно, здесь, в больничном дворе, столько собак!… У каждого корпуса – своя стая. Куда ни пойдёшь – они на тебя выскакивают: или собаки, или омоновцы. Но собаки всё же агрессивнее! Они ревниво охраняют свои территории и без конца выясняют между собой отношения. Чаще всего это происходит на нашем лужке, который мы облюбовали для зоо-и ботанических наблюдений. Увы! Нам пришлось оттуда сматываться сегодня, так как там разыгралась такая собачья коррида! Ужас…
Глубокая ночь. Часы остановились. Свечка моя догорает… Ксюнечка посапывает в обнимку с Пингвином… Опять полная луна смотрит в наше окно – как в первую нашу ночь в больнице.
Карантин… Что такое карантин? Это когда никуда не идёшь, не спешишь, не суетишься, время замедлило свой ход – и есть, наконец, возможность вспомнить обо всех, и покаяться перед всеми, и почувствовать, как любишь тех, о ком вроде бы давно и навсегда забыла…
А ведь только и нужно, что встать утром перед Богом и попросить Его обо всех, кого любишь.
Какая же это великая сила – молитва! Как остро я ощутила это здесь, в больнице. Постоянно чувствую, что я с детьми – в чудодейственном кольце молитв. Все наши друзья молятся за моих детей, и мы с Гавром, и святые молятся, к которым я обращаюсь, и Богородица…
И Господь отвёл беду. То, как мои дети вышли из дифтерии – это чудо.
Только молитвами были спасены.
Вторая больничная тетрадь
Больше Ксюша своё горло врачам не показывает. Потому что в какой-то момент (через три недели ежедневных осмотров) она (где-то внутри себя) решила: “Хватит!” И больше рта не открыла. Во время утренних обходов она, крепко сжав губы, угрожающе скрипит зубами внутри закрытого рта…
Мы живём удивительно тихо и мирно.
Но творческие споры достигают большого накала! Я тут вышивала Клоуна на салфетке… Так мы чуть не до слёз спорили: какого цвета должен быть у Клоуна шарик?
Побеждает почти всегда Ксюша. Она спорит отчаяннее – и я сдаюсь. И вот что удивительно и радостно: я ни разу не пожалела, что уступила ей в споре. “Вот видишь! я же говорила, что он таким должен быть!” – удовлетворённо отмечает Ксюша.
Да, у неё в её четыре года есть чутьё и есть вкус, данные ей от рождения, от природы. И в наших бурных творческих спорах она учится отстаивать своё виденье, а я учусь ей доверять. Кто-то, может быть, скажет мне: “Ну, что ты слушаешься маленького ребёнка? Это же несолидно! Ты роняешь свой родительский авторитет”.