– Ну, знаете!
– рявкнула Ларкина мать, одной рукой сгребая мокрую дочь, а другой держа за цепь Тумана, который широко зевал.
– Сейчас придем, соберете свои манатки - и вон из моего дома! Устроили мне!..

– Я вам дам еще столько же денег, - сказала Шталь, сморкаясь.

– Впрочем, можете и остаться.

– Я видела настоящего маньяка!
– торжествующе пискнула Ларка.
– Круто! Завтра девчонкам расскажу!

Конечно, может и круто, что они видели маньяка. Да только и маньяк тоже их видел, а это точно не было хорошо.

* * *

Проснулась Эша только в обед, столь же больная и разбитая, как и накануне. Из носа текло вовсю, горло болело, и, попробовав закурить, Шталь отчаянно раскашлялась и злобно вмяла сигарету в ребристое дно пепельницы. Блеклый день за окном был все так же задернут густой ливневой занавесью, в комнате было сыро и холодно, и Шталь, чихнув, поспешно спрятала руки обратно под одеяло и подумала, что если дождь будет продолжать идти с такой интенсивностью еще сутки, то крошечные Сосенки просто смоет с лица земли. Может, уже начался конец света, а она все проспала? Хорошо хоть ничего не снилось - не покинутой старой электрички, ни назойливого призрака с синими искрами в глазницах, ни сердитого начальника. Потрясающе - Ейщаров даже в ее снах ею постоянно недоволен! Зевнув, Эша потянулась за телефоном, взглянула на дисплей и, ойкнув, села на кровати, уронив одеяло, отчего комната немедленно обдала ее холодом.

Шесть пропущенных вызовов - и все от Олега Георгиевича. Причем четыре - именно в то время, когда хозяйка телефона, пообещавшая Ейщарову никуда не выходить, общалась с маньяками и правоохранительными органами. Ой, как это плохо! Ой, как влетит!

Хотя всегда можно что-нибудь соврать.

Ейщаров словно почуял эту мысль - телефон на ее ладони грозно проиграл вступление к орффовской "O Fortuna". Эша немного выждала, после чего нажала на кнопку ответа и постаралась зевнуть в трубку как можно громче.

– ...л-ле?..

– Где вас вчера носило?!
– злобно рявкнула трубка, и шталевская головная боль немедленно возросла вдвое.

– Я просто...

– Я сказал никуда не выходить?!

– Да ведь...

– Какого черта, Эша Викторовна?! На тот свет не терпится?!

Нет, ну как можно соврать, если и слова вставить не дают?! И как не стыдно так кричать на бедную больную девушку? Где вы воспитывались, Олег Георгиевич?

– У вас простуда или тяжелая форма умственного расстройства?!..

– Можно я тоже что-нибудь скажу?
– таки вклинилась Шталь.

– Не вижу смысла, - проскрежетал Ейщаров.
– Я прекрасно знаю, что вы скажете. Ой, я так крепко спала, что не слышала звонка. Разумеется, я нигде не бродила полночи, оставив телефон дома, потому что на улице ливень, и вы бы сразу поняли, что я не дома.

Тьфу!

– Но я правда спала!
– возмутилась Эша. Возмущение было искренним - ведь два последних звонка она действительно проспала.
– Я наглоталась лекарств и уснула, проснулась только сейчас, а вы сразу кричите, не разобравшись в ситуации! Нехорошо так обращаться с человеком, который наловил вам стаю Домовых!

– А вот зря, Шталь, вы свой главный козырь так сразу выбросили, - заметил Ейщаров - уже с легким оттенком добродушия.
– Ну, так где вы были?

– Говорю же - спала!
– произнесла Эша, растягивая слова.
– Я никуда не ходила. Куда тут ходить - деревня, ливень - ну куда тут ходить?! Тем более ночью?! У меня температура до сих пор тридцать восемь. Я болею. А вы злой.

Наступила пауза - вероятно, Ейщаров обдумывал данный ему эпитет, а еще более вероятней - придумывал эпитеты для нее. Словарный запас у Ейщарова был хороший, значит эпитеты будут затейливыми и неприятными.

– Послушайте, Эша Викторовна, - наконец сказал он - неожиданно спокойно.
– Я так понимаю, в этом отношении приказывать вам бесполезно, требовать тоже. Как вы отнесетесь к тому, если я просто попрошу вас?

– Да никуда я не ходила и не пойду, но с чего такая забота, Олег Георгиевич?
– подозрительно спросила Эша, потирая ноющую правую руку.

– Я вам отвечу. Можете потом хихикать, сколько душе угодно, но я вам отвечу.

– И?
– Эша, не сдержавшись, широко улыбнулась в предвкушении.

– У меня очень нехорошие предчувствия.

У Шталь мгновенно пропала всякая охота хихикать. Голос Ейщарова был слишком серьезен. И слишком искренен. Непривычное сочетание. А с учетом произнесенного - зловещее.

– О, господи! Какого рода предчувствия?! Меня убьют?!
– затараторила она.
– Я так и знала! Меня переедут на машине! Нет, сбросят с лестницы... хотя здесь нет лестниц. Загрызут собакой!

– Перестаньте валять дурака!
– раздраженно потребовал Ейщаров.