Ивар в Каварде не появлялся и не писал: видимо, герцог держал слово и перехватывал все послания. Сама она за всё это время написала только три письма: банально не было времени. Отправила их в Амарену. Описывала свои будни, мелкие радости, интересовалась вопросом расторжения брака.

В конце июня с нарочным прибыло письмо от секретаря герцога Дартуа-Лагиша. Он сообщал, что разумнее не признать брак несуществующим, а мужа - несостоятельным. Секретарь сообщал, что Мишель Дартуа болен 'дурной болезнью', которая не позволит ему иметь детей, а также 'совершать любое сношение с женщиной'. Он не уточнял, правда ли это, но Стефания догадывалась, что диагноз поставлен под нажимом то ли герцога, то ли короля, то ли королевы. По закону муж, не способный к зачатию, и уличённый в связи с нечистыми язычниками - как известно, 'дурные болезни' распространяли именно бродячие народы, - переставал быть таковым.

– Не беспокойтесь, болезнь подтвердит любой врач в Лагише, - заканчивалось письмо.
– Вам же надлежит подтвердить, что муж настойчиво избегал исполнения супружеского долга, поэтому так спешно сбежал от позора прямо со свадьбы, а затем не воссоединился с вами. Потому как заболел означенной болезнью, приобретя её от любовницы.

Официальная бумага от королевского судьи пришла в июле. В ней говорилось, что дело госпожи Дартуа о расторжении брака с господином Мишелем Дартуа принято к рассмотрению, и оговаривалось, куда и когда ей надлежало прибыть для дачи показаний.

Судебный процесс выдался долгим и затянулся до осени. Светские власти спорили с духовными, никак не желавшими расторгать заключённый на небесах союз.

Наружу извлекли всё 'грязное бельё' супругов, но факты были против Мишеля Дартуа. Слуги в один голос подтверждали, что простыни супружеского ложа оставались чистыми, а госпожа Дартуа не то, что спала, даже хозяйство вела одна. Муж не писал ей, не виделся с женой больше полугода. И да, смутившись словам священника, сбежал со свадебной церемонии.

Состоял ли в связи с бродячей артисткой? Состоял, и имел наглость спать с ней прямо в день свадьбы: нашлись свидетели. Они красноречиво расписывали, как тот очернял супругу, богохульствовал и предавался блуду вместе с язычницей.

Затем консилиум врачей подтвердил, что Мишель Дартуа не способен к зачатию. Они долго расписывали беды бедолаги, которые проистекали из аморального поведения и привели к тому, что 'пришлось обрезать мужское естество, ибо лечению не поддавалось и грозило заражением всей крови'.

Последними давали показания супруги.

Мишель Дартуа, краснея, наотрез отказался показать содержимое штанов, даже с глазу на глаз судье или любому другому человеку, чем подтвердил слова лекарей. Свободная одежда и видимая боль при движениях также говорила в пользу мужского бессилия.

На лице - пятна, нос то ли сломан, то ли повреждён болезнью.

Господин Дартуа признался во всём, в чём его обвиняли, а потом сбежал. Спустя пару лет Стефания узнала, что его через два месяца выловили из Соарды рыбаки. Сам ли утонул Мишель Дартуа, или его утопили, осталось тайной.

Госпоже Дартуа пришлось не легче: её будто выставили голой на всеобщее обозрение, вылили ушат грязи и заставили признаться, что Августа была зачата Мишелем до брака. Но Стефания мужественно держалась, понимая, какую награду принесут её унижения.

Наконец всё закончилось, и брак между Мишелем Дартуа и Стефанией Сибелг расторгли. Последней постановили выплатить компенсацию 'за причинённый позор'. Скромную, но её хватило на новую кровать в спальню и ковёр в детскую.

Отныне Стефания носила прежние фамилию и титул, а её малышка перестала быть Дартуа, но в глазах общества не считалась презренным выродком.

Если бы ни милость короля, Августа получила бы имя матери, чего ни при каких обстоятельствах не могло произойти, если бы Стефания не вышла замуж. В этом случае закон был строг - ребёнку не полагалось фамилии благородного рода, только любое выдуманное прозвище. А так, даже будучи незаконнорожденной, Августа считалась дворянкой, пусть и с пятном на имени.

Новая, не существовавшая до этого фамилия, дарованная королём Ородонии, не оскорбляла чувств аристократии, подчёркивала происхождение малютки, но дарила шанс удачно выйти замуж.

Во избежание кривотолков Стефания решила лгать, будто Сибэллин - её девичья фамилия. Тогда никто не станет задавать вопросов, почему она Сибелг-Эверин, а дочь - Сибэллин. В Лагише, слава богу, никто не поймает её на лжи.

По закону выходило гладко: в случае расторжения брака дети, если таковые имелись, приписывались к роду матери. То есть, не будь замужество фарсом, а Августа - дочерью Мишеля Дартуа, то она стала бы Августой Эверин. Стефания же вернула фамилию первого мужа.

Ивар Дартуа примчался в Каварду в пору, когда воздух пропах рыбой. Он не застал Стефанию дома: привлечённая невиданным ранее занятием, она уехала на морское побережье, смотреть, как тянут сети и коптят улов. Виконтесса планировала прикупить немного трески, морского окуня или устриц - здесь они, несомненно, стоили гораздо дешевле, нежели в Ородонии. И вылавливались на её земле. А ещё Стефании хотелось попробовать вяленой трески, которую в сентябре ели стар и млад.