Средь яви пепла и огня

У сердца смертного — две доли,

Как есть и цвет, и жатва в поле,

Как две зари — у дня...

Светает тишь, редеет тень,

Взрывая звон и гул нестройный,

Объемлет землю полдень знойный —

Вот первая ступень!

И вновь у дымной грани сна

Уходит пламя, догорая

В безмолвных далях — вот вторая

Всевластная волна!

Так будет утро вновь, и так

На смену солнцу многократно

Прольется дым поры закатной

И новый звездный мрак.

Так вновь придется грудь открыть

Тому же миру и тревоге,

В чей вечный круг, в чей трепет строгий

Вплетен, — и час не быть...

В свой темный путь иди без страха,

Подвластный часу человек —

Твое томленье не от праха,

Не от земли — твой краткий век...

В час роковой, как в миг случайный,

На всех распутьях жизни ты —

Слепой участник вечной Тайны,

Грань сокровенной полноты...

Цвет дней твоих в их пестрой славе,

Пылал иль тлел Ее огнем —

Как вечный Лик взалкавшей яви

В скудельном образе твоем...

И ты, в игре пустых мгновений,

И в поте всех твоих трудов,

Лишь ткал всевластной тайной тени

Несовлекаемый покров...

И пусть свершенье яви шумной —

Лишь плен, но вечность — грань его,

И в ней твой разум многодумный

И смута сердца твоего...

Ее дыханием бессменным

Цветет в тебе, как сон и дрожь,

Все, что ты метишь знаком бренным

И смертным именем зовешь...

Весь смертный жар — от первых детских слез,

Всю мощь мою — от детских малых сил,

Я в Вечный храм в живой тоске принес,

На жертвенник суровый возложил...

Что добыл молот, что взлелеял плуг,

И что вспоила тишь садов моих —

Тревога дум и дрожь усталых рук,—

Все было в жизни пламенем на миг...

И вся борьба, завещанная мне

В игре мгновений, в долгий век труда,

Цвела лишь с тем, чтоб был мой дух в огне,

Пока пройдет земная череда.

И на костре, где сердце сожжено,

Средь пыток жертвы понял я не раз,

Что долг огня — единое звено,

В ткань Вечности вплетающее нас.

Вот почему, прозрев в людском бреду,

Свой тайный свет, как каждый час былой,

На жертвенник суровый я кладу,

Чтоб стал мой жребий дымом и золой...

Море и капля, как колос и цвет,

Дышат, свершая все тот же завет,

В мире прядущий зиму и зной,

Вихрь и дремоту ветки лесной...

В ткани предвечной людские дела...

Чудо — наш Кормчий, мы — взмахи весла...

В трепете вечном — трепет минут...

Благости вечной годы цветут...

Час человека подобен волне...

Знаешь ли, смертный, в ночной глубине,

Встретив молитвой звездную тишь,

Чьими устами ты говоришь?

В блеске полудня, где час полноты

В мире Голгофы вскрывает цветы,

Знаешь ли странник, в труде и борьбе

Чья неземная дума в тебе?

Все строже мыслю я, вникая

В бег дней с их гордой суетой,

Не праздный колос мысль людская,

Людские сны не цвет пустой!

Скорбя у грани заповедной,

Сокрывшей неземной пожар,

Хлопочет смертный не бесследно,

И прав Сизиф, и прав Икар!

За рабство, слезы и истому

Час воздаянья брезжет нам —

Есть глубь лазури дню людскому,

И звезды есть земным ночам!

Вскрывались дни, часы цвели —

И брел я, в поте и в пыли,

На зов Отца, межой земли...

И был я в смертных думах смел...

И труд пути, святой удел,

Не раз в любви преодолел...

И строя миг по мере сил,

Я лишь упорным словом жил,

О всходах вечности тужил...

И сердцем, вверенным весне,