— На голубятню, барыня, какъ есть на самый верхъ залзъ было, шамкала старуха.

— Не надо, упадешь, бо-бо! ласково журила мать.

— Не надо, бо-бо! повторилъ тотъ и занялся деревяннымъ гусаромъ, а потомъ началъ всхъ уврять, что это дядя.

— Какой дядя? спросилъ Русановъ.

— О! отвтилъ тотъ, и уставился на него пальцемъ.

— Какъ его зовутъ?

— Митрій Митричемъ, батюшка, зашамкала няня, — вонъ по дду да по отцу; и у самого дтки будутъ, все первенькаго-то Митрій Митричемъ звать будутъ. Да, легко ли всхъ выходила! Катенька-то давно ли сама такая была, а вотъ привелъ Богъ и внучка носить.

— Ну, завралась старуха, сказалъ Чижиковъ, — а и впрямь она намъ почти что родная. Пойдемте-ка, Владиміръ Иванычъ, до обда я вамъ хозяйство наше покажу.

Онъ повелъ гостя на птичный дворъ; старые знакомцы-корольки терялись въ куч кохинхинокъ, брамапутръ, индекъ; и вся орава съ клохтаньемъ и кудахтаньемъ обсыпала хозяина. Онъ сорилъ имъ хлбъ, подалъ ломоть тирольской коров, флегматически смотрвшей черезъ загородку; та протянула морду, фыркнула, вернула раза два языкомъ и принялась жевать подачку. Потомъ Чижиковъ провелъ Владиміра Ивановича фруктовымъ садомъ, съ завшенными стью деревьями, на крутой обрывъ; подъ нимъ тянулись золотистыя жнивья, пестрвшія скирдами. Чуть слышано звенли псни крестьянъ, развозившихъ снопы.

— Все вдь самъ устроилъ, говорилъ Чижиковъ, потягиваясь на дерновой скамь, - какъ пріхали-то мы сюда, ни кола, ни двора не было.

— Честь и слава! проговорилъ Русановъ, довольно равнодушно.

— Да, великое дло — собственность, обезпеченность, продолжалъ Чижиковъ, съ замтнымъ самодовольствомъ:- говорятъ человкъ тупетъ отъ нея, жиретъ…. Вздоръ! Лучше человкъ становится, дятельнй! Есть что защищать, есть о чемъ хлопотать; средства есть, наконецъ, посвятить себя безкорыстной дятельности, сознать долгъ гражданина.

"Такими людьми свтъ держится", подумалъ Русановъ, и прибавилъ вслухъ:

— Смотрите-ка, кто это идетъ къ намъ. Кажется, Юлія Николаевна.

— Да, вдь они съ Катенькой пріятельницы; сосди-то вс оставили ее, не принимаютъ… ну, да вы человкъ близкій, сами знаете. А Катенька съ ней по-прежнему…. Она теперь верхомъ здитъ; нтъ-нтъ, да и завернетъ къ вамъ.

— Здравствуйте, патріоты, какъ статскій, такъ и воинъ, здоровалась Юленька такъ весело, что Русановъ тотчасъ понялъ, какъ ей легко бываетъ въ этомъ дом; понялъ и то, почему она стала узжать изъ своего на прогулки.

— Скоро вы дете, сосдъ? освдомлялась она,

— Хочется поскорй, говорилъ Чижиковъ. Поврите, Владиміръ Ивановичъ, я человкъ смирный, а до какой степени они меня озлобили своими продлками! Даже жалости я къ нимъ никакой не чувствую. Еще денька два и демте.

— И вы тоже? удивилась Юленька.

Русановъ кивнулъ головой.

Весь обдъ Юленьк было какъ-то неловко; она то заставляла себя шутить, то, не доканчивая начатой рчи, задумывалась, такъ что вс наконецъ замтили. Выйдя изъ-за стола, она тотчасъ опустила пажи амазонки и стала прощаться. Русановъ вызвался проводить ее, говоря, что ему нужно переговоритъ съ Авениромъ. Поднимая ее на сдло, онъ почувствовалъ легкую дрожь въ ея рук, и положилъ себ не тревожить ея неумстными разспросами. Но не успли они отъхать полверсты, она пустила лошадь шагомъ и обернулась къ нему.

— Что, небось, завидно? сказала она, указывая хлыстикомъ на скрывавшуюся усадьбу.

— А то незавидно, отвтилъ Русановъ.

— Кто жь вамъ мшаетъ? проговорила она, замтно поддльнымъ голосомъ:- взяли бы себ жену, стали бы такимъ же семьяниномъ.

Русановъ молчалъ.

— Я понимаю васъ, продолжала она:- еще бы мн васъ не понять! Мы оба надломаны. Говорятъ: "битая посуда два вка живетъ"; да что толку? Но вотъ что, Владиміръ Иванычъ, какой толкъ и мыкаться-то?

— Никакого, отвтилъ онъ.

— Зачмъ же вы дете, живо перебила она.

— А зачмъ мн оставаться? Полгода еще, по крайней мр, лчиться надо; да наконецъ не вкъ же и воевать.

Она помолчала, поиграла поводьями, потомъ тихо проговорила, глядя всторону:

— Счастливый путь…. Охъ, да еслибъ вы знали, какъ охотно сама я ухала бъ куда-нибудь… только подальше… хоть въ Сибирь, хоть въ Камчатку…

Иной разъ едва слышная рчь разитъ больнй всякихъ возгласовъ любаго трагика; такимъ дйствительнымъ, жизненнымъ отчаяніемъ отдались въ Русанов эти слова…

— Вы думаете легко мн здсь? продолжала она въ порыв откровенности:- мать родная косится, бгаетъ меня словно зачумленной; братъ… Ну, конечно, онъ такъ благороденъ, что не выказываетъ, какъ ему трудно снести пятно семейной чести разв я не чувствую этой обидной снисходительности? А сосди? Т ужь прямо, чуть не въ глаза распутной зовутъ…

Тяжело было Русанову слушать ее, онъ почти обрадовался, когда она завидвъ невдалек околицу хутора, подняла лошадь въ галопъ и не не сдерживала ее вплоть до самаго крыльца.