Шрифт:
Метель утихла; священникъ пошелъ дальше по хутору, а Русановъ веллъ себя вести къ Конону Терентьевичу.
XII. Послдній порывъ
— Что, батенька, не знаю, что мн съ племянникомъ длать; насчетъ этого и захалъ, говорилъ майоръ, сидя у Конона Терентьевича.
— Что съ нимъ?
— Тоскуетъ, ничмъ его не развеселишь. Скажите вы мн, ученый вы человкъ, что за притча такая? Какъ бы помочь? а? Кононъ Терентьевичъ?
— Да, какъ тутъ поможешь, умилостивился Кононъ Терентьевичъ:- въ наше время тоже грустили, такъ вдь наше поколніе было ученое; тосковали, что толпа насъ не понимаетъ, давитъ насъ за то что не хотимъ по-волчьи выть; ну тогда легко было, мы имъ просто сказали: молчи безсмысленный народъ! и отрясли прахъ съ ногъ… А вдь это что жь такое? Сами въ грязь лзутъ, да и стонутъ: "ай, батюшки, грязно! ой, отцы, увязъ!" точно комары въ сад…
— Нтъ, говорилъ майоръ:- тутъ что-то не то! тутъ любовишка замшалась…
— Ну.
— Ну вотъ и сохнетъ… Я было думалъ, дятельный человкъ, въ бездльи скучаетъ; хочешь, говорю въ Петербургъ напишу, тамъ у меня пріятель есть, можетъ многое для тебя сдлать… Чтобы вы думали онъ на это; а можетъ онъ, говоритъ, пиковаго валета сдлать червонною дамой? Нтъ. Ну такъ не пишите, говорятъ… А самъ пишетъ…
— Что жь онъ пишетъ?
— Какой-то взглядъ…
— Да, "взглядъ и нчто…" — Кононъ Терентьевичъ раохохотался. — Просто вашъ племянникъ спятилъ… Что за Тогенбургъ такой!.. Мало ихъ юбочекъ-то, поди да и поживись… Попробуйте ему сказать: погляди, молъ, на Конона Терентьевича. Онъ когда-то и служилъ, и молодъ былъ, не оцнили, онъ наплевалъ на все, и живъ, и здоровъ, и зависти у него никакой нтъ… Да, такъ и скажите: можеть послушаетъ…
— Кто кого послушаетъ? сказалъ Русановъ, входя къ нимъ.
Старики приняли его какъ ни въ чемъ не бывало. Кононъ Терентьичъ подхватилъ со стола газету и заговорилъ о только-что начавшихся демонстраціяхъ въ Варшав…
— Вы въ политику пустились, Кононъ Терентьевичъ, сказалъ Русановъ, взявъ листокъ;- что жь тутъ? все пренія въ нижней палат, да Травсильванскій сеймъ?
Онъ сталъ пробгать газеты, которыхъ мсяца три въ руки не бралъ. Старики занялись было толками о набор; Кононъ Терентьевичъ прочилъ въ ряды отечественнаго войска Хвелька, майоръ — Іоську. Очевидно обычай сдавать въ солдаты за пьянство и буйство держался и на міру, какъ прежде у помщика. Никому въ голову не приходило, что армія, защищающая государство, не есть яма для стока всевозможныхъ нечистотъ.
— Такъ вотъ оно, вскрикнулъ Русановъ, — вотъ что все это значило!
— Что такое? вскочилъ майоръ.
— Что вы такъ волнуетесь? подтрунивалъ Кононъ Терентьевичъ: — провалилась Америка?
— Да вдь это открытый мятежъ! Тутъ вс признаки давнишняго заговора…
— Ну, что жь? Что васъ это такъ поражаетъ? Что тутъ небывалаго? Ante marem et terram, помните, fuit chaos…. Въ тридцатомъ году мы съ Пушкинымъ….
— Да, вы съ Пушкинымъ! передразнилъ Русановъ, выходя изъ границъ приличія:- эти господа развращаютъ молодежь, губятъ ваши сады, наполняютъ вашъ край разлагающими реактивами, плодятся, какъ моль, а вы тутъ, сидя на хутор, философствовать будете….
— А вы въ самомъ дл почитаете Россію чмъ-то цлымъ? возразилъ Кононъ Терентьевичъ. — Протрите стеклышки-то! Окажется всякій сбродъ, связанный гнилыми нмецкими витками, да затянутый сенатскимъ узелкомъ….
— Однакожь, послушайте, сказалъ Русановъ, вставая и откладывая газету:- если революція проберется сюда…. Вы и тогда тоже запоете?
— А мн наплевать….
— Нтъ, вы меня на эту штуку не подднете, горячился Русановъ, — это просто недобросовстно! Это тотъ жидъ, что, на картин Иванова, не знаетъ къ кому пристать, къ Христу или къ фарисеямъ…. Это подлая трусость!
— Да кто жь вамъ сказалъ, что я колеблюсь?
— Ну, такъ къ какой же сторон вы пристанете? Впрочемъ объ этомъ и вопроса не можетъ бытъ….
— Разумется не можетъ быть: какая будетъ сильнй, къ той и пристану….
Русановъ схватилъ дядю за руку такъ быстро, что Кононъ Терентьевичъ, струхнувъ, шарахнулся отъ него въ сторону.
— Пойдемте, говорилъ Русановъ, задыхаясь:- пойдемъ! Вонъ изъ дому предателей….
Старый майоръ безсознательно повиновался ему и далъ себя увести. Кононъ Терентьевичъ съ презрніемъ поглядлъ имъ вслдъ.
— Фанатикъ! процдилъ онъ, опускаясь въ свое вольтеровское кресло.
Нсколько времени майоръ съ племянникомъ хали молча.
— Нтъ, проговорилъ Русановъ:- жить нельзя!
— Что такое?
— Нельзя жить, повторилъ Русановъ:- народъ спитъ, общество тшится бирюльками, лучшіе люди въ разлад…. Спасенья не откуда ждать….
— Богъ съ тобой, что ты говоришь, перебилъ майоръ, — эка важность, что тамъ поляки бунтуютъ…. Не въ первой….
— Прежде того не было….
— Чего?
— Дяденька, вы просмотрли; оно прошло мимо васъ; долго разсказывать….
"Что съ нимъ такое, думалъ майоръ…. что жь я такое просмотрлъ?"
"Зачмъ жить, думалъ Русановъ, зачмъ мучиться? Что у меня есть какая-нибудь радость на свт, выкупающая легіоны обидъ, толчковъ, лишеній? Лежитъ на мн какой-нибудь долгъ? Посл того какъ мои дйствія такъ поняты? Идти противъ общаго настроенія умовъ? Сражаться съ втряными мельницами? Ну, прекрасно; я не такъ развитъ, какъ они, не въ ту сторону…. За ними сила, масса; мн какое дло, я хочу оставаться самимъ собой…. Нельзя этого? И объ этомъ не тужимъ, но ужь передлывать себя, мое почтенье! Сумемъ обойдтись безъ этого…. Э, стоитъ ли такъ долго размышлять, когда золотникъ пороху, пять золотниковъ свинцу въ одну секунду ршаютъ дло совершенно удовлетворительно…."