–  Как вы можете говорить такое о человеке, спасшем наши жизни?
– резко возразила Джульетта.
– О человеке, которого до той минуты не встречали, о котором ничего не знаете!

Брат Лоренцо предостерегающе поднял палец.

–  Я знаю достаточно, чтобы предсказать его будущее. В этом мире есть растения и твари, которые служат лишь одной цели - навлекать страдания и несчастия на все, с чем судьба приведет им соприкоснуться. Взгляните на себя! Вы уже страдаете от этой связи!

–  Но ведь… - Джульетта замолчала, справляясь с волнением.
– Но ведь его добрые дела искупил и любые пороки, которые, может, и коренились в нем раньше!
– Видя враждебность на лице Лоренцо, она очень спокойно прибавила: - Небеса не выбрали бы Ромео своим инструментом в деле нашего избавления, не пожелай сам Господь его спасения.

–  В силу своей божественной природы боги не имеют желаний, - поправил ее брат Лоренцо.

–  Ну а я имею. И хочу быть счастливой.
– Джульетта прижала свиток пергамента к сердцу.
– Я знаю, о чем вы думаете. Вы хотите меня защитить как старый, верный друг и боитесь, что Ромео причинит мне боль. Великая любовь, считаете вы, несет в себе зерно великой скорби. Возможно, вы и правы. Возможно, мудрый отвергнет первое, чтобы спастись от второго, но я скорее предпочту дать выжечь себе глаза, чем родиться слепой.

Прошло много недель, и много писем было написано, прежде чем состоялось второе свидание Джульетты и Ромео. Пылкость их переписки нарастала неистовым крещендо и разрешилась, наконец, несмотря на все попытки брата Лоренцо унять бурю юных чувств, взаимным признанием в вечной любви.

Лишь один человек был посвящен в романтическую тайну Джульетты - ее сестра-близнец Джианноцца, единственная родная душа, оставшаяся у нее в этом мире после того, как Салимбени вырезали их семью. Джианноццу выдали замуж годом раньше, она уехала в имение мужа на юге Италии, но сестры всегда были дружны и часто обменивались письмами. В те времена чтение и письмо были редким умением для юных девушек, но мессир Толомеи от души ненавидел бухгалтерию и с удовольствием возложил эту часть домашних обязанностей на жену и дочерей, которым все равно было нечем заняться.

Однако при постоянном обмене письмами доставку писем Джианноццы можно было назвать в лучшем случае нечастой, и Джульетта подозревала, что ее собственные письма опаздывают точно так же, если вообще доходят до адресата. После приезда в Сиену она не получила от Джианноццы ни единой весточки, хотя и послала ей несколько сообщений об ужасной резне в их доме и неласковом приеме, а теперь и о настоящем заключении в доме дяди Толомеи.

Доверяя осмотрительности брата Лоренцо, аккуратно отправлявшего ее письма, Джульетта понимала, что монах не в силах проследить их дальнейшую судьбу. Не располагая деньгами для оплаты почтовой доставки, она вынужденно полагалась лишь на доброту и порядочность путешественников, направлявшихся в те края, где жила ее сестра. Но теперь, когда дядя запер ее под домашним арестом, любой мог остановить брата Лоренцо на выходе из палаццо и потребовать вывернуть карманы рясы.

Поэтому Джульетта начала прятать письма Джианноцце под половицей. Довольно и того, что брат Лоренцо доставляет ее любовные письма Ромео; понуждать его распространять и другие свидетельства ее бесстыдных чувств было бы жестоко. Поэтому мечтательно-подробные отчеты об амурных делах томились под полом в ожидании посланца, который доставит их всех разом, - или дня, когда Джульетта бросит их скопом в огонь.

Что до ее писем Ромео, она получала пылкие ответы на каждое. Она изъяснялась сотнями слов - он отвечал тысячами; когда она писала «нравится», он отвечал «люблю». Она была смелой и называла его пламенем, но он был смелее и называл ее солнцем. Она отваживалась мечтать о танцах с ним в бальном зале, а он не мог думать ни о чем другом, кроме как остаться с ней наедине.

После взаимного признания горячая любовь знает лишь два пути: первый ведет к удовлетворению желаний, второй - к разочарованию; покой невозможен. Поэтому однажды в воскресное утро, когда после мессы в соборе Святого Христофора Джульетте и ее кузинам позволили пойти на исповедь, войдя в исповедальню, она обнаружила, что за перегородкой вовсе не священник.

–  Простите меня, отец мой, ибо я согрешила, - привычно начала она, ожидая встречных вопросов.

Вместо этого она услышала шепот:

–  Как это любовь может быть грехом? Если Господь не предназначал людям любить, зачем он создал такую красоту, как твоя?

Джульетта задохнулась от удивления и страха.

–  Ромео?
– Она опустилась на колени, пытаясь что-нибудь разобрать сквозь металлическую филигрань, и действительно, за решеткой ей удалось разглядеть смутные очертания улыбки. Так улыбаться мог кто угодно, только не священник.
– Как ты посмел сюда прийти? Тетка в десяти шагах от исповедальни!

–  В твоем сладком голосе больше опасности, - пожаловался Ромео, - чем в двадцати сварливых тетках. Молю тебя: продолжай, и пусть твои речи погубят меня окончательно.
– Он прижал ладонь к решетке, желая, чтобы Джульетта сделала то же самое. Она подчинилась и, хотя их руки не соприкасались, ощутила тепло его ладони.

–  Как бы мне хотелось, чтобы мы были простыми крестьянами, - прошептала она, - и встречались когда захочется.

–  А если бы мы, простые крестьяне, встречались, - подхватил Ромео, - что бы мы делали?

Джульетта порадовалась, что он не видит, как порозовело ее лицо.

–  Тогда между нами не было бы решетки.

–  Этого, по-моему, слишком мало.

–  Ты, - продолжала Джульетта, просунув кончик пальца через крошечное отверстие решетки, - несомненно, говорил бы рифмованными куплетами, как делают мужчины, обольщая строгих дев. Чем меньше у девушки желания, тем изысканнее стихи.