Хочешь не хочешь, приходилось признать, что все случилось на самом деле, и чем быстрее я перестану утешать себя фальшивыми надеждами, тем лучше. Это уже второй раз, когда меня преследовали, и не просто какой-то бродяга в грязном спортивном костюме, но и мотоциклист, какими бы мотивами он ни руководствовался. В довершение всего на меня свалилась проблема с Алессандро, который наизусть выучил мое досье и, не задумываясь, пустит его в ход, если я осмелюсь приблизиться к его драгоценной крестной мамаше.

Словом, у меня были все причины выбираться к чертовой матери из Сиены и всей этой аферы, но Джулия Джейкобе не привыкла пасовать перед трудностями, а Джульетта Толомеи и того меньше. В конце концов, на кону весьма ценное сокровище. Если в рассказе маэстро Липпи есть хоть толика правды, и я отыщу могилу Джульетты, то стану обладательницей легендарной золотой статуи с сапфировыми глазами.

Впрочем, может статься, что история со статуей окажется уткой, и наградой за перенесенные испытания станет открытие, что мое родство с шекспировской героиней - чей-то горячечный бред. Тетка Роуз всегда сетовала, что меня совершенно не трогают ни самоотверженная любовь «Ромео и Джульетты», ни литературные достоинства пьесы, и предрекала, что однажды ослепительный свет истины откроет мне мои роковые заблуждения.

Одно из моих первых воспоминаний - поздно ночью тетка сидит за большим столом красного дерева и при свете настольной лампы просматривает через лупу гигантский ворох бумаг. Я до сих пор помню мягкость лапы плюшевого мишки, зажатой в моей руке, и страх, что меня отправят спать. Тетка долго меня не замечала, но когда увидела, то сильно вздрогнула, словно перед ней стоял маленький призрак. Меня посадили на колени, и я оказалась над безбрежным бумажным морем.

–  Смотри сюда, - сказала тетка, вручая мне увеличительное стекло.
– Это наше генеалогическое древо, а вот твоя мама.

Я помню радостное волнение, тут же сменившееся горьким разочарованием: там не было маминой фотографии, лишь строки, которые я еще не могла прочесть.

–  А что здесь написано?
– должно быть, спросила я, потому что отчетливо помню теткин ответ.

–  Здесь написано, - начала она с несвойственной ей театральностью.
– «Дорогая тетка Роуз, пожалуйста, позаботься о моей малышке. Она необыкновенная, и я по ней очень скучаю».

Тут, к своему ужасу, я заметила на ее лице слезы. В первый раз я видела, как плачет большая тетя. До того момента я не догадывалась, что взрослые тоже плачут.

Пока мы с Дженис росли, тетка Роуз упоминала о матери кратко и, я бы сказала, фрагментарно, никогда ничего не рассказывая от начала до конца. Однажды, уже будучи студентками, отрастив немного самостоятельности и дождавшись чудесной погоды, мы повели тетку в сад, усадили в кресло, подставив поближе оладьи и кофе, и начали упрашивать все нам рассказать. Охваченные непривычным единодушием, мы с сестрицей наперебой засыпали тетку вопросами. Какими были наши родители, погибшие в автокатастрофе?

Почему мы не общаемся с родственниками в Италии, если в паспортах сказано, что мы там родились?

Тетка сидела очень тихо, не притрагиваясь к оладьям, и когда мы выдохлись и замолчали, она кивнула:

–  Все правильно, вы имели право задать эти вопросы, и однажды вы получите ответы. А пока запаситесь терпением. Я ничего вам не рассказываю для вашего же блага.

Я так и не поняла, что плохого в том, чтобы знать историю своей семьи, хотя бы отчасти, но, видя болезненное отношение тетки Роуз к этой теме, отложила неприятный разговор на потом. Однажды я сяду напротив тетки и потребую объяснений, и тогда она мне все расскажет. Даже когда Роуз исполнилось восемьдесят, я продолжала верить, что когда-нибудь настанет это самое «однажды» и тетка удовлетворит мое любопытство. Как оказалось, я ошибалась.

Когда я вошла в гостиницу, диретторе Россини говорил по телефону в смежной комнате, и я остановилась подождать. По дороге из мастерской маэстро Липпи у меня из головы не шли его слова насчет позднего гостя по имени Ромео, и, в конце концов, я решила, что пора поближе познакомиться с семейством Марескотти и его ныне здравствующими представителями.

Первым делом я собиралась попросить у диретторе Россини телефонный справочник, но, прождав битых десять минут, не выдержала, перегнулась через стойку и сняла ключ со стены.

Досадуя, что не спросила маэстро о Марескотти, пока была возможность, я медленно поднялась по лестнице. Ссадины на подошвах ужасно болели, к тому же я не привыкла ходить и тем более бегать на каблуках. Но едва открыв дверь номера, я сразу забыла о мелочах, ибо в комнате все было не просто перевернуто вверх дном, но, где можно, еще и вывернуто наизнанку.

Кто- то, если не целая компания очень целеустремленных взломщиков, снял дверцы со шкафа и вспорол подушки. Одежда, безделушки, флаконы из ванной были разбросаны по полу. Мои заношенные трусы свисали с угла рамы картины на стене.