Ободренный немедленным результатом, он, не колеблясь, принялся писать незабываемое юное лицо, обрамленное волнистыми огненными прядями. Его кисть двигалась нечеловечески быстро и точно; если бы молодая особа позировала ему сейчас, желая остаться в истории, художник не мог бы точнее запечатлеть ее образ.

–  Да!
– сорвалось с его уст, когда он страстно, почти жадно вызвал к жизни удивительное лицо. Картина была закончена; маэстро отступил на несколько шагов и наконец взял со стола бокал с вином, которое налил себе еще в другой жизни - пять часов назад.

Тут в дверь снова постучали.

–  Ш-ш!
– цыкнул маэстро на залаявшего пса.
– Вечно ты каркаешь! Может, это еще один ангел!
– Но, открыв дверь посмотреть, кого черт принес в неурочный час, маэстро понял, что Данте был прав, а он сам ошибался.

Снаружи, освещенный неверным светом факела на стене, стоял Ромео Марескотти с пьяной улыбкой от уха до уха на обманчиво красивом лице. Маэстро слишком хорошо знал молодого человека - не далее чем в прошлом месяце все мужчины семьи Марескотти позировали ему, один за другим, для набросков, кои потом надлежало объединить в огромную групповую фреску на стене палаццо Марескотти. Глава семьи, команданте Марескотти, настаивал на изображении своего клана от истоков до нынешнего года, со всеми легендарными (а также нафантазированными) предками в центре, чтобы все были при деле в знаменитой битве при Монтеаперти, а живые Марескотти пусть парят в небесах над полем битвы в одеждах и позах семи добродетелей. Немало позабавив присутствующих, Ромео оделся совершенно неподобающим для его персонажа образом. В результате маэстро Амброджио пришлось сочинять не только прошлое, но и настоящее, искусно наделив величественную фигуру, восседавшую на троне Целомудрия, чертами известного сиенского гуляки и волокиты.

Сейчас воплощенное целомудрие отпихнуло своего доброго создателя и ввалилось в мастерскую, где посередине по-прежнему стоял закрытый гроб. Молодому человеку явно не терпелось открыть его и еще раз взглянуть на тело, но это означало бы грубо сбросить палитру маэстро и несколько влажных кистей, лежавших на крышке.

–  Картина уже закончена?
– спросил он вместо этого.
– Я хочу посмотреть.

Маэстро Амброджио тихо закрыл за ним дверь. Он видел, что имеет дело с очень молодым человеком, который так напился, что не в силах твердо держаться на ногах.

–  Зачем вам изображение мертвой девицы, когда кругом полно живых?

–  Это правда, - согласился Ромео, оглядывая комнату, пока не заметил новую работу.
– Но это было бы слишком просто.
– Подойдя к портрету, он уставился на него взглядом знатока - не искусств, но женщин - и через некоторое время кивнул: - Неплохо. Удивительные глаза вы ей сделали. Но откуда…

–  Благодарю вас, - поспешно перебил маэстро.
– Но лишь Господь - истинный творец, мы же жалкие подражатели. Хотите выпить?

–  Разумеется.
– Юноша принял кружку и уселся на гроб, обогнув кисти с краской.
– Что, поднимем кружки за вашего друга Бога и игры, в которые он с нами играет?

–  Уже поздно, - отозвался маэстро Амброджио, сдвинув палитру и присаживаясь на гроб рядом с Ромео.
– Вы, должно быть, устали, друг мой.

Словно зачарованный стоявшим перед ним портретом, Ромео долго не мог отвести глаз и взглянуть на художника. Когда он, наконец, заговорил, в его голосе зазвучала непривычная искренность, новая даже для него самого.

–  Я не очень устал, - сказал он, - раз не сплю. И еще никогда не ощущал себя настолько полно.

–  В полусне это часто бывает. В такие минуты открывается внутреннее зрение.

–  Но я не сплю и не хочу спать! Я вообще больше спать не лягу. Буду приходить каждую ночь и сидеть здесь вместо сна!

Улыбнувшись горячности Ромео, самой лучшей привилегии юности, маэстро Амброджио взглянул на свой шедевр:

–  Значит, она вам нравится?

–  Нравится?!
– чуть не поперхнулся Ромео.
– Да я обожаю ее!

–  И вы поклонялись бы такой святыне?

–  Разве я не мужчина?… И как мужчина, я не могу не горевать при виде столь безвременно ушедшей красоты. Ах, если б смерть можно было убедить вернуть ее назад…

–  И что тогда?
– Маэстро смог подобающе нахмуриться.
– Что бы вы сделали, будь этот ангел женщиной из плоти и крови?

Ромео набрал в грудь воздуха для ответа, но заговорил сбивчиво, словно нужные слова покинули его:

–  Я… не знаю. Любил бы ее, конечно. Я знаю, как нужно любить женщину. Я уже многих любил!

–  Тогда, возможно, оно и к лучшему, что она ненастоящая. Мне кажется, любовь к этой девице потребовала бы от вас напряжения всех сил. Ухаживая за такой, нужно входить через переднюю дверь, а не лазить по балконной решетке, как ночной вор.
– Увидев, что его собеседник со слегка запачканной охрой щекой промолчал, маэстро продолжал смелее: - Есть, знаете ли, распутство, а есть любовь. У них есть общие черты, но это совершенно разные вещи! Для первого достаточно медоточивых речей и смены платья; чтобы добиться второго, мужчине придется пожертвовать своим ребром. В ответ женщина искупит грех праматери Евы и приведет его обратно в потерянный рай.