–  А, ну конечно, я держу сторону… орла! Да! Великого орла, властелина неба!

К его облегчению, ответ был встречен приветственными возгласами.

–  Значит, ты и вправду друг, - заключил рыцарь.
– Я рад, что убил его, а не тебя. Поехали, мы проводим тебя в город. Через ворота Камоллии после захода солнца не пропускают повозки, поэтому поспешим.

–  Ваша доброта, - сказал брат Лоренцо, - оставляет меня в неоплатном долгу. Дозвольте мне узнать ваше имя, чтобы вечно повторять его в смиренной молитве!

Шлем с клювом коротко качнулся в сердечном кивке.

–  Я из контрады Орла. Люди зовут меня Ромео Марескотти.

–  Значит, ваше бренное имя - Марескотти?

–  Что значит имя? Орлы живут вечно.

–  Только Небеса, - возразил брат Лоренцо, чья природная въедливость временами пересиливала благодарность, - могут даровать вечную жизнь.

Рыцарь улыбнулся.

–  Тогда орел, - ответил он, развеселив своих спутников, - любимая птица Девы Марии.

Когда Ромео и его кузены доставили монаха с повозкой к названному им дому в Сиене, сумерки уже сменила темнота и недоверчивая тишина накрыла город. Двери и ставни были закрыты, засовы задвинуты, чтобы в дома не проникла нечисть, просыпающаяся с приходом ночи, и если бы не луна или случайный прохожий с факелом, брат Лоренцо неминуемо заблудился бы в густом лабиринте крутых городских улиц.

Когда Ромео спросил, к кому он направляется, монах солгал. Он слишком хорошо знал о кровавой вражде между Толомеи и Салимбени, чтобы понимать - в случае неудачного стечения обстоятельств признание о его визите к великому мессиру Толомеи может оказаться роковым. Он не знал, как поступят Ромео и его кузены, при всей их готовности помочь, и какие непристойные сплетни поползут по городу, скажи он правду. Поэтому монах ответил, что едет в мастерскую маэстро Амброджио Лоренцетти - из всех сиенцев он знал лишь его одного.

Амброджио Лоренцетти был даровитый художник, снискавший широкую известность своими фресками и портретами. Брат Лоренцо никогда не встречал его лично, но помнил, как кто-то рассказывал, что этот великий мастер живет в Сиене. Не без трепета чернец назвал это имя Ромео, но когда молодой человек ничего не возразил, монах уверился, что поступил правильно.

–  Ну что ж, - сказал Ромео, осаживая лошадь посреди узкой улочки.
– Вот мы и приехали. Синяя дверь.

Брат Лоренцо огляделся, удивившись, что прославленный мастер живет в столь убогом месте. От мусора и помоев было некуда ступить, и тощие кошки сверкали глазами с порогов и из темных углов.

–  Благодарю вас, - сказал он, слезая с повозки, - за неоценимую помощь, добрые господа. Небеса по справедливости вознаградят ваше великодушие.

–  Отойди в сторону, монах, - отозвался Ромео, спешиваясь.
– Мы внесем гроб в дом.

–  Нет! Не трогайте его!
– Брат Лоренцо попытался встать между Ромео и гробом.
– Вы мне и так достаточно помогли.

–  Чепуха!
– Ромео едва не отпихнул монаха в сторону.
– Сак ты собираешься его втаскивать без помощи?

–  Я не… Бог подскажет мне способ! Маэстро поможет!

–  У художников острый глаз и верная рука, но не сила.
– На этот раз Ромео действительно отодвинул собеседника в сторону, но сделал это мягко, помня, что имеет дело со слабым противником.

–  Нет!
– воскликнул он, чуть ли не кидаясь на гроб грудью, желая заботиться о нем в одиночку.
– Я вас умоляю… Нет, я приказываю!

–  Ты мне приказываешь?
– чуть не рассмеялся Ромео.
– Эти слова разжигают во мне любопытство. Я же спас тебе жизнь, монах! Отчего это ты вдруг не в силах принять мою доброту?

По другую сторону синей двери, в мастерской, маэстро был занят обычным для этого времени суток делами: смешивал и пробовал краски. Ночь принадлежит смелым, безумцам и художникам - часто в одном лице, - и это прекрасное время для работы, потому что все заказчики уже дома, едят, пьют и спят. Никто не побеспокоит маэстро после заката.

Поглощенный любимым занятием, маэстро Амброджио не обратил внимания на шум на улице, пока не зарычал его пес Данте. Прямо со ступкой в руках художник подошел к двери и попытался оценить ожесточенность спора, разгоревшегося, судя по звукам, буквально у его порога. Ему пришла на ум величественная гибель Юлия Цезаря, павшего под ударами кинжалов римских сенаторов и очень красиво умершего - с кровью на белом мраморе и в гармоничном обрамлении колонн. Может, какой-нибудь знатный сиенец погибнет похожим образом, позволив маэстро запечатлеть эту сцену на какой-нибудь местной стене?

В этот момент забарабанили в дверь. Данте залаял.

–  Тихо!
– сказал Амброджио псу.
– Советую тебе спрятаться, на случай если сюда ворвутся разъяренные спорщики. Я знаю таких людей куда лучше, чем ты.

Едва он открыл дверь, как в мастерскую ворвался шум скандала - несколько мужчин говорили на повышенных тонах, - и маэстро сразу оказался вовлеченным в горячий спор о чем-то, что надлежало непременно внести в дом.

–  Скажите им, мой дорогой брат во Христе, - умолял запыхавшийся монах.
– Скажите, что мы справимся сами!