но от судьбы не убежишь.

Словно олицетворение этой зловещей судьбы, на экране появились головы двух страховидных идолов. Но… при смене ракурса стало понятно, что это всего лишь деревянные фигурки перед столиком у трюмо. Тем не менее грозовая атмосфера не развеялась. Обещание неприятностей излучали родители Дениса. Стоя плечом к плечу, они смотрели на прибежавшего домой сына сокрушенно и грозно. Известие о стекле опередило его.

Мама размахивала отобранной стрелой.

— Ты посмотри, посмотри на него! Посмотри на этого «Робин Гуда»! Когда же кончится это мученье? То двойки приносит, то стекла бьет!

Денис в надвинутой на глаза шляпе ощетиненно и беспомощно смотрел от двери. Чуял заранее: на сей раз от неприятностей не уйти, сейчас начнутся.

И начались! Мама взяла его за шиворот, дала шлепка, толчком отправила в комнату — он по инерции бухнулся в кресло.

— Ну чего! Чё я такого сделал!..

Из-под шляпы он опасливо глядел из кресла: всё уже или будет что-то еще? Оказалось, что это лишь цветочки. Мама перенесла негодование на папу:

— Когда ты наконец займешься его воспитанием?! Сколько это может продолжаться?!

— Но, дорогая, ты ведь тоже занимаешься его воспитанием, — слабо отбивался папа, перепуганный не меньше Дениса.

— У меня нет времени, ты это прекрасно знаешь! У меня диссертация! — Мама швырнула стрелу.

— Но у меня тоже диссертация…

— Что мне прикажешь теперь? Все бросить, да? Все бросить?! — Исторгая эти упреки, мама перед зеркалом смазывала косметическим кремом лицо. Затем схватила сумку, сдернула с вешалки плащ. — Я пошла на лекцию! Займись наконец его воспитанием! Здесь нужна твердая мужская рука! — И папа вздрогнул от стука захлопнувшейся двери.

Взъерошив прическу, он некоторое время размышлял в коридоре.

Затем папа сделал шаг в комнату. Теперь вздрогнул в кресле Денис. Потому что папа с затвердевшим лицом поддернул рукава пиджака (жена права, отцовский долг надо выполнять!). Решительными жестами папа объяснил беспутному сыну, что пора словесного воспитания кончилась и настало время иной педагогики. Жесты не оставляли сомнения, какой именно педагогики: папа суетливо расстегнул и вытащил из брючных петель ремень. (На экране между тем мелькали кадры с изображением Зевса-громовержца, что символизировало папину суровость и стопроцентную решимость довести дело до конца.)

Денис попятился, стрельнул глазами по сторонам. Увы, спасения не было. Ясно, что на сей раз папа велел себе быть непреклонным… С сокрушенным лицом и очень медленно, очень неохотно несчастный Робин Гуд начал расстегивать шорты. И все же поглядывал исподлобья с остатками надежды: вдруг случится что-нибудь неожиданное?

За дверью затрезвонил телефон.

Папа, подтвердив жестами свои прежние намерения (готовься и укладывайся, я сейчас), шагнул в переднюю.

Дениса, как известно, часто посещали спасительные идеи. Он сдвинул на лоб шляпу с пером, скребнул затылок, хитро поднял указательный палец: «Ага, выход есть…» По-кошачьи прыгнул к двери и прикрыл ее. Вытащил из-за дивана развалившегося на две части Ваську, соединил, уложил ничком, шляпой прикрыл Васькин затылок. Плюхнувшись в кресло, сдернул свои пестрые, пострадавшие в боях носки, натянул на твердые Васькины ноги.

Папа в это время вел деловой телефонный разговор:

— Да, это я… Разумеется. Да, в то же самое время… Несомненно. — И так далее. Во время этих реплик он то и дело поглядывал в прикрывшуюся дверь. Положил трубку, на секунду боязливо заглянул в комнату. Во время телефонной беседы папина решимость поубавилась, неприятно заперестукивало сердце. Пришлось поспешить на кухню, достать из шкафчика флакон с каплями. Начал капать в кружку, промахнулся, хлебнул из горлышка. В животе успокоительно булькнуло. Папино лицо разгладилось и вновь обрело решимость (хотя слегка поглупело при этом). В движениях опять появилась твердость (ох, надолго ли?). Папа с ремешком в кулаке шагнул в комнату (Денис вмиг укрылся за креслом с головой). Папа заставил себя взглянуть на диван.

— О-о…

Покорившийся судьбе сын лежал кверху тем самым местом, и место это было вполне подготовлено к воспитательной процедуре. Одно только странно: сбоку на этом месте чернело крупное клеймо: треугольник, в нем буквы ОТК и надпись «2-й сорт». Папа Дениса снова озадаченно помотал головой. Но… он, человек науки, был далек от мелочей нынешней жизни и, видимо, подумал: кто его знает, может быть, у современных детей так полагается? Надо было наконец исполнять, что решено (новое явление Зевса-громовержца подтвердило это). И папа, отвернувшись и зажмурившись, наугад махнул ремешком.

— А-а-а-а! Если маленький, значит, бить можно?! А-а-а!.. — Ноги в пестрых носках и полукедах отчаянно забарабанили по дивану.

Для отцовского сердца это было чересчур. Уронив «орудие воспитания», хватаясь за грудь и за голову, папа опять кинулся на кухню — за новой порцией спасительных капель (а обиженные вопли в комнате не смолкали). Нервное потрясение и врожденная рассеянность оказались причиной того, что папа схватил с полки не лекарство, а бутылочку с этикеткой «Ацетон». И опрокинул в себя содержимое. Бульк-бульк… Глаза сошлись к носу, папа сел на пол.