Открыла я рот, закрыла, потом сказала:

— Думаю, с чего начать.

— С опасности, — ответил он.

Вот это Эдуард. Не «с начала», а «с опасности».

— Я звоню с просьбой о помощи, но помощь у меня уже некоторая есть. Не ты, но и не кучка любителей.

Я говорила честно. Крысолюды почти все — отставные военные, отставные полицейские или завязавшие уголовники. И от некоторых гиенолаков — то же ощущение профессионализма. Есть у меня помощь, не надо было Эдуарду звонить.

— Говоришь так, будто пытаешься себя уболтать меня ни о чем не просить.

И в его голосе слышалось любопытство. Любопытство, но никак не тревога.

— Пытаюсь.

— Почему?

— Потому что к телефону подошел Питер.

Резкий вдох.

— Питер, повесь трубку, — сказал Эдуард.

— Если Анита в беде, я хочу знать, в чем дело.

— Повесь трубку, — повторил Эдуард. — И не заставляй меня говорить еще раз.

— Но…

— Без но.

Щелчок.

— Ну, — начала я.

— Подожди.

Я сидела и молчала, гадая, чего мы ждем. Наконец Эдуард сказал:

— Он отключился.

— Он часто слушает телефонные разговоры?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю… — Он остановился и поправился: — Я думаю, что он этого не делает. Просто ты — особый случай. Он сейчас живет в бывшей комнате Донны. Я разрешил ему оставить у себя телефон, если будет себя хорошо вести. Так что я с ним поговорю.

— Если он в прежней комнате Донны, где же спите вы? То есть, это, конечно, не мое дело, — добавила я.

— Сделали в доме главную спальню.

— Ты переехал к ним?

— Типа того.

— И продал свой дом? — спросила я.

— Нет.

— Понятно. Бэтмен не продаст пещеру летучих мышей.

— Нечто в этом роде.

Но голос его, который вначале звучал более-менее дружелюбно, сейчас дружелюбным не был. Он был пустым; со мной говорил Эдуард периода до знакомства с Донной. Пусть он сейчас говорил о семейных радостях и воспитании подростков, но я не видала более хладнокровного убийцы. И эта его личность никуда не делась. Вряд ли укладывалась у меня в голове мысль, как он смотрит на Бекки, занимающуюся балетом, или сидит с другими родителями, ожидающими своих крошек в пачках.

— Умела бы я врать как следует, сейчас бы сочинила что-нибудь и повесила трубку.

— Почему? — спросил он тем же пустым голосом.

— Потому что, когда на звонок ответил Питер, до меня дошло, что развлечения и игры кончились. Если тебя убьют, они снова потеряют отца. И мне не хочется объяснять его потерю Питеру, Донне или Бекки.

— Особенно Питеру, — заметил он.

— Ага.

— Поскольку врать мне ты не умеешь, Анита, то просто расскажи.

Его голос стал чуть теплее, в нем слышалось чувство. Эдуард ко мне относился хорошо, мы были друзьями. Ему не хватало меня, когда меня не было, а мне — его, но всегда имелся маленький вопрос: что, если как-нибудь мы с ним окажемся по разные стороны одной проблемы, и придется нам в конце концов выяснить, кто же из нас сильнее? Я надеялась, что не настанет такой день, потому что теперь для меня здесь победы нет. Живыми мы будем или мертвыми, но для нас обоих это будет поражением.

— Ты знаешь, кто такие Арлекины? — спросила я.

— Французские клоуны? — Он не стал скрывать недоумения в голосе.

— В другом контексте тебе не приходилось слышать такое название?

— Анита, игра в двадцать вопросов — не в твоем стиле. Говори прямо.

— А интересно, я что одна такая среди внештатных охотников на вампиров, кто в этом вопросе абсолютно непросвещен. Мне чуть лучше теперь, потому что и ты не знаешь. Очевидно, Жан-Клод прав и это действительно огромная и темная тайна.

— Рассказывай.

И я рассказала. Рассказала ту малость, что знала об Арлекине и его банде. Действительно немного.

Он так долго молчал, что я сказала:

— Эдуард, я слышу, как ты там дышишь, но…

— Я здесь, Анита. Я думаю.

— О чем?

— Что ты мне всегда даешь поиграть с самыми лучшими игрушками.

Голос его был уже не пустым, а радостным от предвкушения.

— А если эти игрушки окажутся побольше и покруче тебя и меня?

— Тогда мы погибнем.

— Вот так вот просто. И ты ни о чем не будешь сожалеть?

— Ты про Донну и детей?

— Да. — Я встала и начала расхаживать по ванной.

— Я пожалел бы, что их оставил.

— Тогда не приезжай.

— А если тебя убьют, я всю жизнь буду думать, что мог тебя спасти. Нет, Анита, я приеду, но приеду не один.

— Но только совсем уж психов не привози, ладно?

Он засмеялся — тот смех чистой радости, что я от него слышала не больше шести раз за все семь лет нашего знакомства.