До начала сезона скачек оставалось три дня; я зашел в контору проверить, нет ли у Маргарет писем на подпись, потому что ей через полчаса надо было ехать за детьми, и наткнулся на Алессандро. Он сидел на краю ее стола. На нем был теплый темно-синий тренировочный костюм и тяжелые белые кроссовки, а черные волосы, мокрые от пота, завивались кудряшками.

Она смотрела на него снизу вверх, явно возбужденная его присутствием, лицо порозовело, как будто кто-то отжал сцепление и она включилась в жизнь.

Маргарет заметила меня раньше, чем Алессандро, сидевший спиной к двери. Она смутилась, отвела от него взгляд, и он обернулся посмотреть, что помешало их беседе.

На худом желтоватом лице сияла улыбка. Настоящая улыбка, теплая и простая, от которой побежали лучики вокруг глаз, а верхняя губа приоткрыла великолепные зубы. В течение двух секунд я смотрел на неведомого Алессандро, о существовании которого и не догадывался, а затем внутренний свет потух, а лицевые мышцы постепенно придали этим линиям привычное выражение осторожности и надменного раздражения.

Он легко соскользнул на пол и вытер большим пальцем капли пота со лба.

–  Я хочу знать, каких лошадей получу на этой неделе в Донкастере, - сказал он.
– Сезон начинается, и вы можете дать мне скаковых лошадей.

Маргарет посмотрела на него в изумлении, потому что он разговаривал совершенно по-хозяйски. Отвечая ему, я тщательно следил за тем, чтобы в моем тоне не было ни извинения, ни агрессивности.

–  У нас только один заезд в Донкастере, это Пудинг на приз Линкольна в субботу, на нем Томми Хойлейк, - сказал я.
– А причина, по которой у нас только одна заявка, - продолжил я без паузы, увидев, что в нем разгорается злость на меня за то, что я, как он думал, нарочно его блокирую, - причина в том, что мой отец попал в автомобильную катастрофу как раз тогда, когда следовало подавать эти заявки, и их так и не отослали.

–  О, - невыразительно произнес он.

–  Все же, - добавил я, - для тебя было бы неплохо бывать каждый день на скачках, смотреть, что и как там делается, чтобы самому не совершить непоправимых ошибок на следующей неделе.

Я не проговорился, что и сам намерен поучиться. Зачем показывать свою слабость противнику.

–  Ты можешь начать в среду на Пулитцере. В Каттерике. А потом все зависит от тебя.

В черных глазах сверкнуло предупреждение об опасности.

–  Нет, - сказал он с горечью в голосе.
– Это зависит от моего отца.

Он круто повернулся и, не оглядываясь, выскочил из конторы в манеж, свернул влево и трусцой побежал по дорожке к Бари-роуд. Мы наблюдали за ним из окна, Маргарет с улыбкой, а я с большей тревогой, чем хотелось бы.

–  Представляете, пробежал всю дорогу до могилы мальчика и обратно, - сказала она.
– Он говорит, что весил шесть стоунов двенадцать фунтов перед сегодняшней тренировкой и потерял двадцать два фунта с тех пор, как пришел сюда. Это ведь ужасно много, да? Двадцать два фунта для такой тростинки, как он.

–  Сурово, - согласился я, кивнув.

–  Хотя он сильный. Мускулы, как стальные.

–  Он вам нравится?
– заметил я с полуутвердительной интонацией.

Она быстро посмотрела на меня:

–  Он интересный.

Я хлопнулся в кресло и прочитал письма, которые передала мне Маргарет. Мысли изложены четко, грамотно, без лишних слов, все аккуратно напечатано.

–  Если мы выиграем приз Линкольна, - сказал я, - вы получите прибавку к жалованью.

–  Большое спасибо, - и с оттенком иронии: - Я слышала, «Спортивная жизнь» не слишком высоко расценивает мои шансы.

Я подписал три письма и принялся за четвертое.

–  Алессандро часто заглядывает сюда?
– спросил я.

–  Сегодня впервые.

–  Чего он хотел?
– спросил я.

–  Не думаю, что он хотел чего-то определенного. Сказал, что проходил мимо и просто зашел.

–  О чем вы разговаривали?

Ее удивил вопрос, но она обошлась без комментария.

–  Я спросила, нравится ли ему гостиница «Форбери», и он ответил, что нравится, там намного удобнее, чем в доме, который его отец снимал на окраине Кембриджа. Но он все равно уже отказался от этой аренды и уехал домой по каким-то делам.
– Она умолкла, вернувшись к своим мыслям, воспоминание о его обществе вызвало в ее глазах улыбку. А я отметил, что дом в Кембридже должен быть тот, куда привезли меня резиновые маски, и что больше нет смысла думать об этом.

–  Я спросила его, всегда ли он любил скаковых лошадей, и он сказал: да. Я спросила, к чему он стремится сильнее всего, и он сказал: победить в Дерби и стать чемпионом среди жокеев, и я сказала, что еще не родился ученик, который не хотел бы того же.

Я повернул голову и посмотрел на нее.

–  Он сказал, что хочет стать чемпионом?

–  Да, так.

Я мрачно уставился на свои ботинки. Драка превратилась в сражение и грозила обернуться войной, враждебные отношения разрастались на глазах, и конца-края этому не видно.