Смутный персонаж, сказал бы профессор Топорин, употребив знакомый термин в неисторическом смысле.

– Дед, - спросил профессора внук Павлик, входя к нему в кабинет, - твои студенты интересуются, как ты к ним относишься?

– Переведи на общедоступный, - попросил профессор, зная склонность внука к ненужной метафоричности.

– Что ты думаешь о моем поколений?

– Я на институтском диспуте?

– Ты дома, дед. Оглядись: представители парткома, профкома, ректората и прессы отсутствуют. Говори, что хочешь.

– Ты считаешь, в присутствии указанных представителей я говорю не то, что хочу? Однако...

– Не так, дед. Ты всегда говоришь, что хочешь. Но в разных ситуациях желания у тебя разные. Ваше поколение отлично умеет управлять собственными желаниями.

– Это плохо?

– Это удобно. Безопасно.

– Напомню тебе не столько историческую, сколько бытовую закономерность: неуправляемые желания всегда ведут к катастрофе.

– Случается, житейские катастрофы приводят к душевному равновесию, к обретению себя как личности.

– Софизм, внук. Оправдание для труса, которого подобная катастрофа приводит, например, в монастырь.

– Демагогия, дед. Я имел в виду героя, которого подобная катастрофа приводит, например, на костер.

– Ты научился хорошо спорить.

– Твоя школа, дед. Но ты так и не ответил... Не управляй желаниями, костра не будет. Как, впрочем, и монастыря.

– Ты несправедлив, Павел. Я никогда не боялся костров.

– А что такое костер в наши дни? Общеинститутское собрание? Заседание парткома? Приглашение "на ковер"?.. Ты не боялся костра, потому что он тебя грел...

– Извини, Павел, но в таком стиле я не желаю продолжать разговор.

– Что ж, тоже метод - уйти от ответа.

– Ты хочешь ответа? Пожалуйста! Ваше поколение инфантильно и забаловано. Вы еще не научились строить, но уже вовсю рветесь крушить. Причем крушить то, что построено не вами...

– Прости, дед, перебью... Но - для нас?

– И для вас тоже.

– А если нам не нравится то, что вы построили для нас? А если мы хотим строить сами?

– Так стройте же, черт побери! Стройте, а не ломайте!

– На чем? И как?.. Вы же точно знаете, что нам любить, чем заниматься, во что верить. Чуть что не по-вашему, вы сразу - цап за руку: не так, детки, строите! Вот мы в ваши годы... Постой, дай договорить... Да, вы в наши годы сами решали, как вам жить. А теперь у вас другие задачи: вы решаете, как жить нам. По-твоему, справедливо?.. Мы выросли на красивых примерах: Гайдар в девятнадцать лет командовал полком, Фрунзе в двадцать четыре - фронтом... Знаешь, сколько лет было забытому ныне Устинову, когда он стал наркомом вооружения? Тридцать два! А сегодня комсомолом руководят те, которым под сорок. Они точно знают, что нужно семнадцатилетним... Увы, дед, семнадцатилетние инфантильны только потому, что так решили вы. Решили - и точка!
– Павлик встал.
– Ладно, будем считать, что ты мне ответил.

Профессор смотрел в стол, в какую-то рукопись на зеленом сукне, вертел в руках очки в тонкой золотой оправе. Поднял глаза.

– И что же вы хотите разрушить?
– он старался говорить спокойно, но в десятилетиями отработанной профессорской интонации слышалось-таки раздражение.
– Все, что мы построили?

– Мы не варвары, дед, - усмехнулся Павлик, - и не идиоты. И уж во всяком случае не те беззаботные пташки, за которых вы нас держите. Если мы и хотим что-то разрушить, то всего лишь стены.

– Какие стены?

– Да мало ли их понастроено!.. Стены равнодушия, недоверия друг к другу, стены вранья, фальши, лицемерия. Если хочешь, стену _непонимания_ хотя бы между мной и тобой.

– Павлик, - неожиданно ласково сказал Топорин, - я был прав: наивность - составная часть инфантильности.

– Значит, наличие стен ты признал, - опять усмехнулся Павлик.
– Уже прогресс. Дальше - дело техники.

– Какой техники? Лома? Отбойного молотка? Чугунной бабы на стрелке экскаватора?

– Зря иронизируешь, дед. Вы такой техникой пользовались с успехом - в наши годы...
– Павлик повернулся и пошел к двери. И уже закрывая ее за собой, сунул в щель голову, сказал: - Я тебя очень люблю, дед.

Профессор тоже встал и подошел к раскрытому окну, сел на подоконник спиной к воле. Сильно зажмурил глаза, надавил на них пальцами: теннис теннисом, а зрение сдает, глаза устают, слезиться начали, даже крупный шрифт в книге без очков не виден. А сейчас и вовсе померещилось: какой-то туман в кабинете, заволок мебель, книги, вон и люстра едва проглядывается... Надо бы к врачу сходить.