Хлопнула входная дверь. Алевтина Олеговна как стояла, так и стояла этакой скифской каменной бабой. Глянула на письменный стол с тетрадками, потом - на обеденный с недошитым платьем. Медленно-медленно, будто в полусне, пошла в кухню - к газовой плите. А молодой человек, оказывается, не соврал: борщ и впрямь был готов.

Когда пресловутый молодой человек проходил по двору, старик Коновалов по-хозяйски принимал уже пятую машину с кирпичом. Хорошо ему было, радостно, будто вернулись счастливые деньки, когда он, солидный и авторитетный, командовал своей автоколонной, в которой, кстати, и "КамАЗы" тоже наличествовали. И тетрадка, кстати, пригодилась: Коновалов в ней ездки записывал.

– Осаживай, осаживай!
– кричал он шоферу.
– Ближе, ближе... Сыпь!

И очередная кирпичная гора выросла на аккуратном газоне, заметно уродуя его девственно-зеленый, ухоженный вид.

Коновалов увидел парня, споро подбежал к нему - именно _подбежал_!
– и торопливо спросил:

– Путевки шоферам подписывать?

– А как положено?
– поинтересовался парень.

– Положено подписывать. И ездки считать. Они же сдельно работают...

– Подписывай, Пал Сергеич, - разрешил парень.
– И считай. Но чтоб комар носа не подточил.

– Понимаю, не впервой, - и помчался к "КамАЗу", откуда выглядывал шофер, тоже на удивление юный работник.

А парень дальше пошел.

Исторический профессор Андрей Андреевич Топорин в текущий момент читал лекцию студентам истфака, увлекательно рассказывал любознательным студиозам о Смутном времени, крушил Шуйского и с одобрением отзывался о Годунове.

– У меня вопрос, профессор, - поднялся с места один из будущих столпов исторической науки.

– Валяйте, юноша, - поощрил его Топорин, любящий каверзные вопросы студентов и умеющий легко парировать их.

– Имеем ли мы право термин "Смутное время" толковать в ином смысле? То есть не от слова "смута" - в применении к борьбе за престол, и только к ней, а как нечто неясное, непонятное, до сих пор толком не объяснимое?

– Термин-то однозначен, - усмехнулся Топорин, прохаживаясь перед рядами столов, - термин незыблем, как своего рода опознавательный знак его величества Истории. Но вот понятие... Обложившись словами-знаками, мы зачастую забываем исконные значения этих слов. Да, смутный - мятежный, каковым, собственно, и был доромановский период на Руси. Но вы правы, юноша: смутный - значит зыбкий, нерезкий, неясный. Если хотите, непонятный... Но тогда взглянем пошире: а что в истории человечества предельно ясно? Факты, голые факты. Был царь. Был раб. Был друг и был враг. Была война, которая продолжалась с такого-то года по такой-то. И прочее - в том же духе. А каков был этот царь? А что думал раб? И был ли друг другом, а враг врагом?.. Это уже область домыслов, а она, юноша, всегда смутна. Человеческие отношения и сегодня для нас самих полны смутности. Я уже не говорю о родной планетке - о любой семье такое сказать можно. Сму-та...
– поднял палец к небу, будто изрек нечто исторически важное. Спохватился.
– Но все это софизм и демагогия. История - наука точная и по возможности опирается на те самые голые факты, которые мы с вами обязаны одеть в строгие одежды не домыслов, но выводов. Мы, историки...
– тут он вгляделся в задавшего вопрос студента - коротко стриженного блондина в белой спортивной куртке.
– А вы, собственно, откуда, юноша? Что-то я вас не припомню...

– А я, собственно, с параллельного курса, - скромно ответил юноша.
– Я, собственно, не историк даже, а скорей социолог-философ. Меня привлекла к вам гремящая слава о ваших лекциях.

– Ну, н-ну, полегче, - строго сказал Топорин, хотя упоминание о славе сладко польстило профессорскому самолюбию.
– Мы с вами не на светском рауте, поберегите комплименты для женского пола... Ладно, бездельники, на сегодня закончим, - подхватил "дипломат"-чемоданчик и пошел к двери. Легко пошел, _спортивно_, ничем не напоминая старика Коновалова, который, как мы помним, был его ровесником. Но - теннис трижды в неделю, но сорокаминутная зарядка плюс холодный душ по утрам, но - строгий режим питания, и вот вам наглядный результат: Коновалов - дряхлый старичок-боровичок, а профессор Топорин - пожилой спортсмен, еще привлекательный для не слишком молодых дам типа... кого?.. Ну, к примеру, типа Алевтины Олеговны.

И студенты споро потянулись на перемену. И философ-социолог тоже влился в разномастную толпу сверстников.

Давайте не станем гадать: был ли вышеупомянутый любознательный студент нашим знакомцем из опять же вышеописанного двора. Давайте не станем обращать внимания на явное совпадение примет: цвет волос, куртка, джинсы, возраст, наконец... История, как утверждал знаменитый профессор Топорин, должна опираться на голые факты.

А они таковы. Старик Коновалов запарился. Даже новые ноги гудели по-старому. Хотелось есть. А машины шли и шли, красные кирпичные курганы равномерно вздымались вдоль всего двора, старику Коновалову до чертиков надоело давать любопытным жильцам туманные объяснения по поводу массового завоза дефицитных стройматериалов. И ладно бы жильцы, а то сам домоуправ, строгий начальник, подскочил: что? зачем? кто распорядился? Старик Коновалов отговорился: мол, указание свыше, мол, в райисполкоме решили, мол, будут возводить детский городок, спортплощадку, бильярдный зал. Но домоуправ не поверил, помчался звонить в райисполком, но до сих пор не вернулся. Либо не дозвонился, либо что-то ему там путное сообщили, либо другие важные дела отвлекли.

Парень в куртке подошел к усталому старику.

– Пора шабашить, отец.

– А кирпич?
– сознательная душа Коновалова воспротивилась неплановому окончанию работ.

– Без тебя справятся. Да и осталось-то с гулькин нос. Пойди перекуси. Есть что в холодильнике?

– Как не быть. Слушай, а может, вместе?.. Суп есть куриный, курицу прижарим...

– Спасибо, отец, я не голоден...
– парень ласково обнял старика, прижался щекой к щеке, пошептал на ухо: - А после обеда поспи. Подольше поспи, ночь предстоит трудная, рабочая ночка, - отстранился, весело засмеялся.
– Не заснешь, думаешь? Заснешь как миленький. И сон тебе обещаю. Цветной и широкоформатный, как в кино.

Ирку Пахомову начальница с обеда отпустила. Ирка купила в "Гастрономе" четыре пакета шестипроцентного молока, завернула в аптеку за горчичниками и явилась домой - кормить и лечить больного супруга. Больной супруг спал, свернувшись калачиком, дышал ровно, во сне не кашлял. Ирка попробовала губами лоб мужа, слегка удивилась: холодным лоб оказался.

Позвала тихонько:

– Сеня, проснись.

Сенька что-то проворчал неразборчиво, перевернулся на другой бок, сбил одеяло, выпростав из-под него худые волосатые ноги. Ирка одеяло поправила, легко погладила мужа по взъерошенному затылку, решила не будить. Больной спит - здоровье приходит. Эту несложную истину Ирка еще от бабушки знала, свято в нее верила. Сенька зря сомневался: Ирка любила его и по-бабьи жалела, до боли в сердце иной раз жалела, до пугающего холодка в животе, и уж конечно, не собиралась навеки бросать, уезжать с Наденькой в теплый Таганрог, к старикам родителям. А что пьет - так ведь мно-о-го меньше теперь, с прежним временем не сравнишь, а зато когда трезвый - лучше мужа и не надо: и ласковый, и работящий, и добрый. И еще - очень нравилось Ирке - виноватый-виноватый...