– В стену?
– Павлик молчал-молчал, слушал коноваловский монолог, а сейчас прорвался с репликой.

– В нее, родимую! Я про заборы сказал, которые мы вашему брату ставим вот они-то в стены и вырастают. Вы - ребятки умные, уроки на лету схватываете, со временем такие стены выкладываете - только на цыпочках через них видать. Да и куда видать? Только вдаль, только в светлое будущее. А что рядом, по ту сторону стены - и на цыпочках не увидишь...

– Опять мы виноваты!.. Я ж вас так понял, что молодым стены - не помеха.

– Как не помеха? Помеха. Но фокус в тем, что вы их видите, а значит, и сломать поможете. И уж, конечно, новых не строить! Но для этого, тезка, молодым надо всю жизнь оставаться. Ты оглянись кругом: разве только твои дружки дело делают? Я вот с тобой. Вон еще моих ровесников сколько! И, как говорится, среднее поколение тоже в наличии... Да и сам посуди: не одни молодые страну нашу выстроили. Страна - не стена, ее построить куда тяжелее. А ведь стоит...

– И стена стоит.

– Точно!
– Коновалов любовно поглядел на стену, почти законченную уже, - ну, может, метров в пять просвет посередине остался, там Сенька Пахомов со стариком Подшиваловым в четыре руки трудились.
– Вон она какая...

Стена и вправду впечатляла. Массивностью своей, аккуратностью _штучной_ кладки, апокалипсической бессмысленностью впечатляла. Двери подъездов выходили в глухие кирпичные тупички, наглухо отрезавшие жильцов от мира. Разве что через стену - в мир, но для этого каскадерская подготовка требуется... И что характерно, с удивлением отметил Павлик, все строители оказались по одну сторону стены - как сговорились. У них-то _выход_ имелся: на набережную и - на все четыре стороны...

– А как же в школу?
– праздно поинтересовался Павлик.
– Ни пройти, ни проехать.

– Школа на сегодня отменяется, - сказал Коновалов.
– Считай, каникулы.

– Вряд ли. Из соседних дворов ребята придут. По набережной.

– Откуда ты знаешь: может, в соседних дворах такие же стены стоят...

– Верно!
– Павлик аж поразился столь простой догадке, почему-то миновавшей его суперумную голову.

И в это мгновение кто-то крикнул:

– Смотрите: пожар!

Из трех окон второго этажа школьного здания валил густой сизый дым. Вопреки здравому смыслу он не подымался к небу, не улетал к Москве-реке, сносимый ветром, - медленно и неуклонно сползал вниз, струился по земле, заполнил весь школьный двор, выплыл из ворот, из щелей в заборе, потек по асфальту к стене. Его прибывало все больше и больше; казалось, что он рождается не только в недрах школы, а конденсируется прямо из воздуха. Все во дворе стояли по пояс в дыму, и Павлик подумал, что кричавший ошибся: это был не пожар. Дым не пах гарью, он вообще не имел никакого запаха, он скорее походил на тот, который используют в своих мистификаторских фокусах падкие на внешние эффекты цирковые иллюзионисты. И еще туман - он походил на обыкновенный ночной туман, обитающий на болотах, в мокрых низинах, а иной раз и на кладбищах. Туман этот легко перевалил через стену, вполз в раскрытые настежь двери подъездов, а там - можно было догадаться!
– вором проник в замочные скважины, просочился в поддверные щели, обосновался в квартирах. Вот он уже показался в форточках, в открытых окнах, но - опять же вопреки здравому смыслу!
– не потек дальше, не завершил предписанный физическими законами круговорот, а повис на стене дома перед окнами множество уродливых сизых нашлепок на крашенной веселенькой охрой стене.

Дом ослеп.

– Не хотел бы я проснуться в собственной постели, - философски заметил Павлик.

– О своих подумал?

– О деде.

– Да-а уж...
– неопределенно протянул Коновалов.
– Страшновато, тезка?

– Малость есть.

– А деду - вдесятеро будет. Он ведь _не знает_.

– Что же делать?

– Вопрос.

– Нам всем надо было быть там...

– Кроме меня, - грустно сказал Коновалов.
– У меня бояться некому...

Алевтина Олеговна закрыла окна химического кабинета, в последний раз оглядела его. Все чисто, пробирки, реторты, колбы вымыты, реактивы - на своих местах, газ отключен, вода перекрыта. Можно уходить.

Тумана в кабинете совсем не было. Отводные резиновые трубки вывели его из окна - весь, без остатка.

Алевтина Олеговна заперла кабинет, спустилась по лестнице, повесила ключ на положенный ему гвоздик в шкафчике над сладко спящей сторожихой. Сторожиха почмокала во сне губами, улыбнулась чему-то. Через час она проснется, дозором пройдет по этажам, сдаст сменщице ночное дежурство и уедет домой - в другой район необъятной столицы. Там, конечно, тоже есть свои школы, а в них - Алевтина Олеговна усмехнулась - свои Алевтины Олеговны. Интересно: что они сегодня ночью делали?..

Алевтина Олеговна вышла во двор. Он был пуст, ночные строители куда-то подевались, но стена стояла по-прежнему - высокая, могучая, угрюмая, на редкость диссонирующая с солнечным утром, с весенним ветерком, с сочно-зелеными майскими кронами дворовых деревьев.

Тумана не было и во дворе. Он, похоже, целиком всосался в дом, в квартиры. А сам дом выглядел жутковато, ослепший, без привычных глазу рядов окон, вместо них - неровные куски тумана, словно приклеенные к оконным рамам и стеклам.

По двору, навстречу Алевтине Олеговне, неторопливо шли старик пенсионер Коновалов и знакомый молодой человек, оба выглядели, как утверждают борзые журналисты, усталыми, но довольными.

– Спасибо, Алевтина Олеговна, - сказал молодой человек.
– Вы и вправду мастер. Туман вышел на славу.

– На чью славу?
– невесело пошутила Алевтина Олеговна.

Она думала о муже, который еще спит и к которому теперь не пробраться как в недавнем дурацком сне. Но выходит, что не таком уж и дурацком...