Шрифт:
– Подноси!
– кричат.
– Замешивай! Клади!
Стену строим!
Столько лет всем колхозом возводили - пора бы и лбом в нее ткнуться...
Ровно в пять утра Алевтина Олеговна вышла во двор. Остановилась, глазам своим не поверила, спросила:
– Что это?
– Стену строим!
– подскочил к ней давешний молодой человек.
– А стена в подъезде - тоже ваша работа?
– Почему наша? Ваша, общая... А высоко ли она забралась?
– До второго этажа. По лестнице спускаться трудно.
– Хорошо - успели! Через час-другой стена в квартиры прорастет - не войти, не выйти.
– А зачем? Зачем?
– Для лучшей коммуникабельности, - научно ответил молодой человек, для удобства общения... А вы спешите, спешите, уважаемая Алевтина Олеговна, нам вашего тумана ох как не хватает...
– Был уже туман.
– Вечером-то? Не туман - так, намек. Зрячие поняли, слепые не заметили. Ваш муж, например... Ведь не заметил, нет?
– Нет.
– А надо, чтоб и слепые прозрели.
– Прозреть в тумане? Парадокс!
– Это ли парадокс!.. Вы байку слыхали? Безработных у нас нет, а уйма людей не работает; они не работают, а зарплату получают... Про такие парадоксы сейчас в газетах пишут, по телевизору - каждый день. А мы - без газет, мы - сами с усами. Тумана не видно? Мы его таким сотворим - никто шагу не сделает. А сделает - в стену упрется.
– Это больно, - тихо сказала Алевтина Олеговна. Молодой человек сделался серьезным, глупое свое ерничание прекратил. Так же тихо ответил.
– Прозревать всегда больно, Алевтина Олеговна, процесс это мучительный. Но - целебный. Сказано: увидеть - значит понять. Но как увидеть? Чтобы понять, надо глубоко-о смотреть, не в лицо - в душу. А тогда и стен не будет.
– Их еще сломать надо...
– Это уж кто сумеет, кто решится. Тоже, знаете ли, подвиг. А иные не захотят, так и жить станут - как жили.
– Как жили...
– эхом откликнулась Алевтина Олеговна. Опомнилась, сказала решительно: - Я пойду.
– Идите, - кивнул ей молодой человек, - и помните: ваш туман станет _катализатором_. Вы только в окно его выпустите и можете быть свободной.
– Свободной?
– невесело усмехнулась Алевтина Олеговна.
– От чего свободной?
Молодой человек тоже усмехнулся, но - _весело_:
– От того, что в тумане увидите... Опять парадокс получается! Ну просто никуда без них...
Старик Коновалов кладку растил, а Павлик Топорин ему кирпичи подавал, раствор подносил. Ладно трудились.
– Хороший вы народ, мальцы, - сказал между делом Коновалов.
– _Интересно_, чем?
– спросил Павлик. Весь он был в цементном растворе - и майка, и джинсы, и руки, и лицо. Даже волосы слиплись - не разодрать.
– _Понимающий_, - со значением изрек Коновалов.
– Что же это мы понимаем?
– Что жить открыто надо. Был бы поэтом, сказал бы: распахнуто.
Павлик засмеялся.
– Говорят: распахнуто жить - опасно. Вместе с хорошим всякая дрянь залететь может.
– А голова на что? Глаза на что? Дрянь, она и есть дрянь, ее сразу видно. У тебя в доме двери - настежь, ты ее и вымети, не храни.
– Неплохая метафора, - оценил Павлик.
– Не метафора это никакая, - сердито сказал Коновалов.
– Житейское дело.
– А если житейское, чего ж не выметаем? Дряни накопили...
– А ты не копи.
– Совет принял. Но для меня что копить, что мести - все еще впереди. А сами-то вы как?
– Я, тезка, не копил. И сына тому учил, вот только...
– Не усек науку?
– Похоже на то.
– Почему?
– Понимаешь, тезка, мы в ваши годы такими же были - ну, сказано, распахнутыми. И Вовка мой, и Вовкины сверстники - тоже. Да только время штука страшная, сопротивляться ему - большая сила нужна. Тебе сейчас сколько?
– Семнадцать.
– Немало.
– Что вы! Нас детьми считают.
– Дураки считают. Но я не к тому. За семнадцать лет сколько заборов тебе понаставили? С первых шагов: туда не ходи, этого нельзя, сюда не садись, там не стой, того не делай, сего не моги - целый лабиринт из "нельзя", мудрено выбраться. Вот ты и привык осторожничать: как бы чего не вышло...
– Не привык я!
– И молодец, вижу! А другие вон привыкают, еще и обживаются... Меня раз в школу позвали, как ветерана войны и труда: мол, расскажите, Пал Сергеич, о вашем героическом прошлом. Сидят передо мной пионерчики - чистые, глаженые. Рассказываю я им о чем-то, а сам подмечаю: они меня-то слушают, а сами нет-нет да на учительницу косятся. Та в ладоши захлопает, они следом. Та сидит смирно - и они сидят. Дай, думаю, расшевелю, пусть посмеются. Война, она хоть и страшная гадина, а смешного тоже много было. А чего? Жизнь!.. Вспомнил я, как в сорок третьем, под Барановичами, фашист на нашу роту напал, когда мы спали. Не ждали нападения, разведка ничего не донесла, разлеглись кто как: кто одни сапоги снял, а кто и штаны с гимнастеркой. Лето, жара. Ну, фрицы и вмазали. Ротный орет: "Тревога? В ружье!" Мы - кто в чем был - автоматы в руки и в атаку... Так, босиком да в подштанниках, фашиста и отбросили. Вот ты рыгочешь сейчас, а пионерчикам тогда тоже весело было. Они - в смех, а учительница им: "Прекратить сейчас же! Как не стыдно! Война - это героизм, это каждодневный подвиг, и ничего смешного в истории товарища Коновалова я не вижу". Понял: она не видит. Значит, и они видеть не должны. И что ты думаешь? Стихли, заскучали... Жалко мне их стало - ну, до боли. Вырастут, что про войну нашу знать будут? Что она - каждодневный подвиг? Что мы - не люди, а какие-то каменные истуканы с памятников?.. Опять я не о том... Я к чему? Эти пионерчики уже застегнуты на все пуговицы. А дальше - больше. И их застегивают, и они ручонками помогают: так, мол, надо. Кому надо? Учительнице этой, мымре?.. Меня вон батька всего и учил: никогда не ври. Заставлять будут, а ты все одно не ври. Он сам по правде жил, да и я вроде... А тут - ты уж извини, тезка, - твоего деда назвать хочу. Может, не помнишь, давно дело было, чинил я Андрею Андреевичу его тачку, он рядом пасся. А тут ты бежишь: "Деда, деда, тебя к телефону". Ну, он и скажи, сердито так: "Я же тебя предупредил: всем говорить, что меня нет дома". Мелочь вроде, а тоже, знаешь, кирпичик...