– Ирка, Иришка, ты где?

– А ну сядь, - одернул его за трусы старик Коновалов.
– Сказано же: еще не все.

Но Сенька ждать не хотел. Он начал пробираться вдоль ряда, наступая на чьи-то ноги, опираясь на чьи-то плечи, слыша вслед ворчанье, кое-какие ругательства, в том числе и нецензурные. Но плевать ему было на отдавленные ноги, на соседей его недовольных, Сенька и наяву не слишком-то с ними церемонился - подумаешь, цацы!
– а во сне и подавно внимание не обращал.

– Ирка!
– орал он как оглашенный, - отзовись, где ты?

Но не отзывалась Ирка, не слышала мужа. Наверное, занес конвейер ее невесть куда - может, в бельэтаж, а может, и вовсе на галерку.

А туман опять сгустился, укрыл спящих, отделил их друг от друга. Туман буквально облепил Сенькино лицо, туман стекал холодными струйками по щекам, по шее, заплывал под майку - она вся промокла насквозь. Сенька, как пловец, разгребал туман руками, а он густел киселем, и вот уже мучительно трудно стало идти, а кричать - совсем невозможно.

– Ирка! Ирка!
– Сенька выдавливал слова, и они повисали перед лицом прихотливой туманной вязью, буквы налезали одна на другую, сплетались в узоры, а нахальные восклицательные знаки норовили кольнуть Сеньку - и все в глаза, в глаза. Он отщелкивал восклицательные знаки пальцами, они отпрыгивали чуток - и снова в атаку.

А голос из репродуктора грохотал:

– Ищите друг друга! Прорывайтесь! Не жалейте себя! Выстроенное вами да рухнет!.. И опять фальцетик нахально влез:

– Ой, не смогут они, ой, сил не хватит, ой, обленились, болезные, привычками поросли...

– Ирка!
– прохрипел Сенька.

А тот, тайный, внутри его, сказал тихонько:

– Неужто не сможешь, Сеня? А ну, рвани! И Сенька рванул. Разодрал руками сплетенные из тугого тумана слова, нырнул в образовавшуюся брешь, судорожно вдохнул мокрой и горькой слизи, выхаркнул ее в душном приступе кашля...

И увидел свет...

И ослеп на мгновение от резкого и мощного света, но не успел испугаться, потому что сразу же услышал внутри себя удовлетворенное:

– Теперь ты совсем здоров.

Сенька поверил тайному и открыл глаза. В комнате горела люстра, а Ирка сидела на стуле перед кроватью и плакала. Слезы текли у нее по щекам, как туман в Сенькином сне.

– Ты чего?
– Сенька по-настоящему испугался, во сне не успел, а тут сразу: уж не случилось ли что?
– Почему рев?

– Сенечка...
– всхлипывала Ирка, - родной ты мой...

– Кончай причитать! Живой я, живой.

– Да-а, живой...
– ныла Ирка.
– Ты меня во сне звал, так кричал страшно... Я тебя будила, трясла-трясла, а ты спишь...

– Проснулся. Все. Здоров, - Сенька сел на кровати, огляделся.
– Где мок штаны?

– Какие штаны? Какие штаны? Лежи! У тебя температура.

– Нету у меня температуры. Сказал: здоров.

– Так не бывает, - слезы у Ирки высохли, и поскольку муж выказывал признаки малопонятного бунта, в ее голосе появилась привычная склочность.
– А ну ляг, говорю!

– Ирка, - мягко сказал Сенька, и от этой мягкости, абсолютно чуждой мужу, Ирка аж замерла, затаилась.
– Ирка-Ирка, дура ты моя деревенская, ну, не спорь же ты со мной. А лучше собери что-нибудь пожевать, жрать хочу - умираю. Наденька где?

– В садике. Я ее на ночь оставила. Ты же больной...

– В последний раз оставляешь, - строго заявил Сенька.
– Ребенок должен регулярно получать родительское воспитание.

Этой официальной фразой Сенька добил жену окончательно.

– Хочешь, я схожу за ней?
– растерянно спросила она.

– Сегодня не надо. Сегодня я буду занят.

– Чем?
– растерянность растерянностью, а семейный контролер в Ирке не дремал.
– Магазины уже закрыты.

– При чем здесь магазины?
– Сенька разговаривал с ней, как будто не он болен, а она, как будто у нее - высокая температура.
– Некогда мне по магазинам шататься, некогда и незачем. Все, Ирка, считай - завязал.

– Ты уж тыщу раз завязывал.

– Посмотришь, - не стал спорить Сенька, взял со стула джинсы и начал натягивать их, прыгая на одной ноге.

И это нежелание доказывать свою правоту, спорить, орать, раскаляться докрасна - все это тоже было не Сенькино, чужое, пугающее.

– У тебя кто-нибудь есть?
– жалобно, нелогично и невпопад спросила Ирка.

Сенька застыл на одной ноте - этакой удивленной цаплей, не удержал равновесия, плюхнулся на кровать.

Засмеялся:

– Ну, мать, ты даешь!.. Дело у меня есть, дело, понятно?

– Понятно, Сеня, - тихо сказала Ирка, хотя ничего ей понятно не было, и пошла в кухню - собирать на стол, кормить странного мужа.