Татьяна искала долго. Но кто ищет… Вот они - репортажи о жути в монастыре. Содом. Расплавленные стены. «Сожгу дотла. Расплавлю». Вот они, расплавленные стены. И были погибшие. Вот, некий духовный вождь отец Афанасий выходит из морга. Потрясённое лицо. А рядом вон там, за ним… Господи! Господи!! Господи!!!
– перекрестилась девушка. Уже знакомое ей обожжённое лицо. Не совсем резко. А если так… Да, ошибки не могло быть. И что, что теперь делать? Доверить этому чудовищу детей? Ведь Максима же нет! Обманул? Чем купил? Содержанием записки? Но её мог прочитать, кто угодно. Но зачем? Прокрасться сюда? Глупость. Такой… такой… (как-то не получалось назвать его человеком) прорвётся не дожидаясь её помощи. И потом, зачем бы тогда скандалить, привлекать внимание? И… он там вроде… там будто бы на самом деле содомский грех… - покраснела девушка.
– А здесь, у детей… если он о нашей церкви так, то о детях же ничего…

В общем, Татьяна ждала незнакомца с чувством страха и надежды.

–  Пойдёмте. Какие дети самые тяжёлые?

–  У нас тут двое парализованных вообще. Они и брошенные.

–  Ещё?

–  Трое слепых, которые вообще без глазок…

–  А какие тяжёлые?

–  Нет. К нам сюда ведь привозят, которые не больные. Просто калеки. Безнадёги. А больные умирают в детских больницах.

Незнакомец вдруг остановился и посмотрел на девушку своими странными чёрными глазами.

–  Да, конечно… - согласился он после некоторого раздумья.
– Но это потом.

Они зашли в интернат. Ну, не сказать, чтобы он изменился до неузнаваемости. Да, такой запущенности уже не было. Не было грязи. Свежая побелка и покраска. А так… даже полы, вон, старые. Скрипят по- прежнему. Даже рамы, вон…

–  Не нравится мне это. Ох, не нравится, - пробурчал Максим, идя полутёмным коридором. Ладно, не до этого. Дежурную няню он усыпил полувзглядом, не останавливаясь. Татьяна только тихонько ахнула. «Вот так и меня, если захочет». От такой власти над собой становилось жутко.

–  Где палата этих, без глазок?
– не обратил внимания на переживания девушки Максим.

Когда они вошли, юноша прикинул, как объять этих несчастных одним полем.

–  Будем ждать Максима?
– по-своему поняла девушка паузу.

–  Вы помните, что нужно делать?

–  Разве это забывается? Но когда он придёт?

–  Он уже здесь, - улыбнулся Макс, простирая руки в сторону детей.

–  Но… Господи… - прошептала девушка, глядя, как начинают светиться загадочным зелёным светом обгорелые руки незнакомца, и струи этого радостного света достигая детей, словно укутывают их. Татьяна успокоилась, - она видела эти лучи и знала, что они несут детям. Теперь она всматривалась в лицо целителя, как вглядываются на маскарадах в маску незнакомца. А когда сияние начало блекнуть и он, обессиленный, прислонился к стене, помогла пройти ему к стулу - под лунные лучи.

–  Что же с тобой сделали? Что же с тобой эти сволочи сделали? Нет, что за сволочи это с тобой сделали?
– начала девушка гладить это обезображенное лицо.

–  Поняла? Поняла!
– прошептал Максим.

–  Не поняла. Узнала!
– девушка нежно вытерла предательскую слезу, скользнувшую из полуопущенных век Максима.

–  Как это ты? Я сам себя не узнаю.

–  А я вот так вдруг узнала. Когда ты… исцелял, у тебя…

–  Те же лучи?

–  И лучи тоже… Нет, выражение лица. Знаешь, как… как… ну как у… медвежонка какого… Доброе такое… Чистое… Честное… Жалостливое…

–  Ну тоже сравнение нашла. «Медвежонок».

–  Да- да. Я и тогда искала. Ты сильный, но добрый и наивный. Но и хитрый. Медвежонок. Или вот ещё…

–  Ладно. Договоришься. Пора!
– счастливо улыбаясь, тем не менее,оборвал разговор Максим.

Во втором перерыве девушка села у него ног и заглядывая в лицо повторила:

–  Да что же это с тобой сделали? Что же это?

–  Кому-то помешал. Нет, я многим помешал…

–  А… про кол и там прочие страхи, это для красного словца?

–  Нет. Но это, думаю, не они. Хотя… Тут одна девушка замешана.

–  Неудивительно. Ты был ещё тот парнишка. То есть… я хотела сказать… спохватилась Татьяна… Ну, не обижайся, обняла она и прижала к груди безобразную теперь голову.

–  Да нет. Что ты. Всё правильно. Пойдём.

–  Но ты ещё не отдохнул.

–  Пойдём - пойдём, время не терпит.

–  Обиделся - таки. Ну, не Аполлон ты сейчас, так что? Уже и правду сказать нельзя? Тем более… не навсегда же это?

–  Не знаю… Мне надо найти одну девушку. Её на меня натравили, и вот…

–  Так чем это она тебя?

–  Говорю же, не знаю. Узнаю яд, узнаю противоядие. Ладно, действительно пора. Я должен за пору - тройку дней закончить.

–  Но у нас шестьдесят два ребёнка!

–  «У нас»! Молодец. Тем более, надо шевелиться. Знаешь, давай все разговоры - до утра. И я теперь… в общем, волоки меня сама. Сможешь?

–  Смогу всё смогу.

И дальше они до утра не проронили ни слова. Максим отдавал маленьким страдальцам все без остатка силы - до полной отключки. А девушка затем тянула его бесчувственное тело к окну под лунный свет. Минутное счастье, подаренное ему узнавшей девушкой, минутная жалость к себе почти сразу же растворились болью сострадания к маленьким пациентам. Правда, в отличие от первого раза, не было чувства отчаянной безнадёги, он знал, что исцелит, что даст этим детям счастье полноценной жизни. Не было и той изматывающей боли. И ещё… и ещё он приходил в себя от лёгких прикосновений к лицу тонких и нежных девичьих пальцев. И это тоже возвращало юношу к чему-то потерянному. Пусть даже не любви.