– Правильно, голосовать!
– поддержали нефтяники.
– Хватит, прекратить прения!

– Я хотел сделать еще несколько замечаний, - опять проскрипел меньшевик.

Рабочие замахали руками.

– Не давать слова!
– понеслись со всех сторон протестующие выкрики.

С места поднялся молодой рабочий и бросил меньшевику:

– Ну, что ты еще можешь сказать, хозяйский слуга?
– Долой лакеев!

– Не хотим, долой!

– Долой, долой!
– загудел весь зал.

Однако Мешади чувствовал, что ему необходимо выступить вторично. И, словно угадав его желание, старик Полад обратился к нему:

– Товарищ Азизбеков! Может быть, вы хотите сказать что-нибудь? Пожалуйста, товарищ Азизбеков...

Азизбеков зорко оглядел зал. Из разных его углов к нему доносились обрывки фраз, убеждавших его снова в том, что влияние, которое оказывали на массу большевики, заметно возросло. Мешади был счастлив.

"Какая непобедимая силища в нашей партии!
– подумал он.
– Потому что она выражает кровные интересы рабочих".

Азизбеков был убежден, что подавляющее большинство собравшихся станет голосовать за бойкот совещания с промышленниками. Однако он решил выступить еще раз.

– Так разрешишь, дядя Полад?
– спросил он и поднялся с места.

Видя, что Азизбеков собирается говорить, рабочие сразу замолкли.

– Один из предыдущих ораторов, - начал Мешади спокойным голосом, заявил, что интересы рабочего для него превыше всего. Прекрасные слова! Но жаль, что это только слова. На самом же деле этот господин, - Азизбеков указал на меньшевика, - призывает рабочих стать на колени перед хозяином-капиталистом и вымаливать у него подачки. Но мы говорим, что улучшить положение рабочего можно только путем сплоченной борьбы. Подачки и расчет на милость капиталиста могут привести только к гибели всех надежд рабочего. Нет, не в этом счастье рабочего класса! Вероятно, многие товарищи уже успели прочесть во вчерашнем номере "Гудка" статью товарища Кобы. В этой статье высказывается мнение Бакинского комитета большевиков о том, что "Тактика бойкота наилучшим образом развивает сознание непримиримой противоположности между рабочими и нефтепромышленниками".
– Азизбеков обернулся к Ахмеду Саиль зфенди: - А вот этот господин с турецким акцентом тешит нас пустыми обещаниями и призывает отдаться на милость капиталистам. В ответ на это, я хочу напомнить вам одно обстоятельство. В прошлом году на ткацкой фабрике Тагиева была объявлена забастовка. Было время, когда господин Тагиев больше всех говорил о братстве рабочего с хозяином. Но этот же капиталист Тагиев, чтобы усмирить рабочих, вызвал конных казаков, которые на глазах у хозяина-азербайджанца лупили нагайками рабочих-азербайджанцев. Тут-то с особой яркостью и выяснилось еще раз, что Тагиев-это одно, а азербайджанские рабочие - это другое. Манташевы-это одно, а армянские рабочие - это другое. А где работал Ханлар? На промысле у господина Мухтарова. Кто такой Мухтаров? Азербайджанец. Кто такой Ханлар? Тоже азербайджанец. Как же это, я спрашиваю, брат-капиталист застрелил рукой наемного убийцы своего брата-рабочего? Нет, почтенный эфенди с турецким акцентом, мира между такими братьями не может быть и не будет никогда. Примирить их ни в коем случае не удастся! И я вижу, что вы просто пытаетесь обмануть рабочих...

– Я не сторонник кровопролитий!
– крикнул Ахмед Саиль эфенди.
– Это вы сеете раздор внутри нации!

Азизбеков сделал несколько шагов к старику Поладу.

– По-моему, вопрос ясен, товарищ Полад. Можно начинать голосование.

– Ясен, ясен!
– раздались голоса рабочих. Азизбеков теперь не сомневался в том, что сторонники совещания потерпели неудачу. Тем не менее он по-прежнему с волнением наблюдал за рабочими. Казалось, он вот-вот встанет и сам начнет считать голоса.

Меньшевик, который верил в неотразимость своих доводов, был растерян, увидев взметнувшиеся вверх руки. Рабочие голосовали против него. Они голосовали за предложение Азизбекова, большевистской партии. Меньшевику ничего не оставалось, как кричать истошным голосом:

– Раскаетесь, товарищи! Раскаетесь! Вы еще не умеете отличать своих друзей от врагов! Я говорил здесь как ваш друг!..

Но уже было поздно. Рабочие с шумом поднимались с мест и направлялись к выходу. И если бы из-за кулис не вышел один из актеров и не напомнил, что скоро начнется спектакль, все разошлись бы по домам.

Мешади вздохнул с облегчением. Пройдя мимо Ахмеда Сеиль эфенди, он вышел на улицу, посмотрел на часы, и сердце его забилось тревожно. "До налета остается два часа сорок минут", - отметил он и подошел к извозчику.

– Алимердан!
– окликнул он извозчика.
– Ты здесь?

– Да, пожалуйте!

Мешади сел в заскрипевшую пролетку.

– Поехали, Алимердан! Дорога каждая минута. Извозчик потянул вожжи, чмокнул губами и щелкнул

в воздухе длинным кнутом.

"Интересно, что делает Григорий Савельевич? Как дружинники? Удастся ли им довести дело до благополучного конца?" - думал Мешади.

Было тихо и безветренно. Огни вышек мигали вдали, но казалось, что они горят где-то здесь, в десяти шагах. Пролетка катилась уже по шоссе. В нефтяных лужах отражались огни фонарей, укрепленных с двух сторон пролетки. Мешади думал и о предстоящем налете, и о закончившемся собрании, и о пьесе "Нефть", которую он взял у директора Народного дома до начала собрания и уже успел прочесть. Установить имя автора пьесы ему, однако, так и не удалось.

Глава, тридцать вторая

Бурильщик Полад жил в селении Амирхаджиан, недалеко от Сураханов. С того самого дня, как появился он на свет, он видел вокруг себя нефтяные вышки. Отец его, как и он сам, рыл нефтяные колодцы. Говорили, что этим же занимался и дед. Полада.

До нашумевшей всеобщей стачки тысяча девятьсот четвертого года между этой семьей и нефтепромышленниками никаких конфликтов не случалось.

Человек богатырского сложения, Полад с первыми лучами солнца приходил на промысел и возвращался домой с вечерней зарей. Работал на промысле не только он сам, но и все его дети. Однако семья постоянно терпела нужду. Почему так получается, Полад никогда не задумывался и ничем не выказывал своего недовольства жизнью...

Как и многие, кто тянул ту же лямку, он мирился со своей долей, видя в этом предопределение судьбы.