– А будете тут гудеть над ухом, - смеялся Щеглов, - и вовсе всю водку вычеркну.

– Ассортимента не будет, Сергей Терентьевич, - молил Питря.
– Не дадим в лавку спиртного, они в вагон-ресторан побегут, а там наценка-то какая! Почти тридцать пять процентов!

– Не агитируй меня, Гордей Капитонович, я ведь, знаешь, каменный! посмеивался Щеглов.
– Сам знаешь, орочи не любят, чтобы деньги у них долго задерживались. Сразу потратить захотят. Так ты и выбрось побольше белья, простынь, подушек, а женщинам ситчику. Из продуктов маслица, сахару, карамелек разных, сгущенного молока. Ну и папирос и трубочного табаку не забудь! Увидишь - не залежится...

– Город не дает в нужном количестве!
– опять пробовал возразить Питря.

– Я уже звонил - даст! А на одной водке и дурак план выполнит. А мы с тобой, Капитоныч, политику делаем. Понял? А в чем, думаешь, состоит она, эта политика?

– Почитываем газетки, - сказал немного растерянно завмаг.

Щеглов резко оборвал:

– В том-то и дело, что почитываешь, а надо, Капитоныч, читать...

– Ну, понятно, читаю...

– Если вам волю дать, вы спаивать орочей начнете.

– Что ж поделаешь, коли выпить любят!

– А кто не любит, а, Питря?
– откинулся на спинку стула Щеглов и разразился веселым смехом.
– А они тем более - таежники. Но все это от прошлого осталось, когда попы и купцы по стойбищам ездили, спаивали орочей и за бесценок дорогую пушнину забирали. А мы с тобой, сам знаешь, не попы и не купцы, нам заботиться о благе людей надо. Понял теперь, в чем наша с тобой политика?

– Как не понять, Сергей Терентьевич, одначе город и с нас, грешных, план оборота требует, - видно, и там своя политика.

– Так разве я против плана оборота? Оборачивайся, Гордей Капитоныч, но не за счет вагона водки, черт бы ее побрал!
– Щеглов уже было опять нацелился на графу, где значилась водка, и у Питри упало от страха сердце.
– Вот какие пирожки, Капитоныч: водки - три ящика, портвейна и плодоягодного - пять, шампанского - семь, томатного и виноградного сока двадцать. А остальное остается, как было. И уверен, полтора плана дадим с тобой. Вот это и будет наша с тобой правильная политика.

– Эх, Сергей Терентьевич, не то было в Турнине!
– с сожалением произнес завмаг.
– Когда я там базой заведовал, товарищ Шейкин нашего брата так не резал...

– Так то Шейкин, а я - Щеглов!
– теперь уже сердито сказал секретарь.

– Так вы, Сергей Терентьевич, звоните по телефону в торг, а то ведь они меня там на смех поднимут за такое мизерное количество...
– Он хотел сказать водки, но тут же осекся.

Щеглов снял трубку.

– Марина, дай, пожалуйста, горторг, Петухова.

Через минуту соединили с городом.

– Петухов? Привет, Арсений Григорьевич. Щеглов говорит. Завтра приедет за товарами Питря. Так прежде чем он пройдет на базу, посмотри наш списочек и наложи резолюцию. Сделаешь? Ну, спасибо, Арсений Григорьевич. А ты почему-то на охоту перестал к нам ездить? Что? Сам не лучше белки в колесе вертишься?
– засмеялся Щеглов.
– Начальство жмет? А так вам и надо, работягам! На вас ежели не жать... Ну ладно, это я, понятно, в шутку. Приезжай, мы ведь почти на голом месте район создаем. И на нас, брат, сверху жмут, да еще как... Ну, есть, бывай здоров, Арсений Григорьевич. И, круто повернувшись к Питре, протянул ему список: - Возьмешь у Петухова резолюцию, а потом - на базу.

Гордей Капитонович взял список, быстро сунул его в папку и, сокрушенно покрутив головой, вышел из кабинета. Когда он проходил мимо заготконторы, где сидели охотники, старый Акунка спросил:

– Гордейка, когда, однако, на базу едесь?

– А что тебе пользы с этих баз, Федор Иванович, - печально махнул рукой Питря.
– У Щеглова главная база! К нему и обращайтесь.

Орочи засмеялись.

– Поцему у Цеглова база, в городе база!
– сказал тот же Акунка.

Но завмаг не стал спорить и озабоченно побежал дальше.

В это время подошла Ольга Игнатьевна.

– Сородэ, мамка-доктор!
– поздоровались орочи.

– Сородэ!
– ответила Ольга и приветливо махнула рукой.

А Михаил Бисянка, низенький, приземистый, с давно не бритым скуластым лицом, громко спросил:

– Как Иван Петрович, живой, нет ли?

– Конечно, живой!
– ответила Ольга.
– Как это его медведь так помял?
– спросила она Бисянку, с которым Иван Петрович Тиктамунка в паре соболевал.
– На моей памяти это второй случай. И удивительно, чтобы в конце сезона такое произошло!

– Осечку ружьишко дало, мамка!
– сказал Бисянка, попыхивая трубкой. А меня, знаешь, близко там не было...
– И опять спросил: - Значит, живой Иван Петрович будет?

– Сделали все возможное, - сказала Ольга.
– Честно говоря, по кусочкам мы собирали его с доктором Берестовым.

– Ладно, пускай кусочки остались!
– согласился Бисянка.
– А шкурку того медведя тебе, мамка, принесем, - хочешь, нет? Выделаем и принесем!

– Спасибо, у меня есть медвежья шкура.

– Одной шкурки мало тебе. Дом у тебя большой, две можно. Одну тебе, другую - мужу твоему.