Она догадалась, что в ее отсутствие Окунев звонил Берестову, справлялся о ней.

– Руки порой не доходят, - грустно сказала Ольга.
– Да нужно ли мне все это?
– И подумала, что рано или поздно Окуневы обо всем узнают, так не лучше ли теперь рассказать?

И она рассказала.

– Вы это серьезно, Олечка?
– испуганно спросила Лидия Федоровна. Юрий Савельевич произвел на нас вполне благоприятное впечатление, правда, Аркадий Осипович?

Он не ответил. Насупившись и заправляя в янтарный мундштук папиросу, искоса поглядывал то на Ольгу, то на жену.

– Нет, Лидия Федоровна, - тяжело вздохнула Ольга, - оказалось, что мы с Юрой разные люди. Правда, была минута, когда я уже согласилась было поехать с ним. Но вскоре поняла, что это ничего не даст. Допустим, я брошу Агур, но где гарантия, что в Ленинграде опять что-нибудь не произойдет? Если Юре не дорого мое будущее, если он почти с презрением смотрит на мою привязанность к любимому делу! Где же, дорогие мои, гарантия?

– Но, Олечка!
– воскликнула Лидия Федоровна.

– Подожди, Лидия Федоровна, - остановил ее Окунев.
– Она еще не все сказала.

– Но самое ужасное, - продолжала Ольга, - что Юра, задумав уехать, поставил меня перед свершившимся фактом: мол, попробуй теперь откажись! Поверьте, я не сгоряча, не с обиды приняла свое решение, а хорошенько обдумала его. Если уж ломать свою судьбу, то лучше сразу, тут же, чтобы не потерять под ногами твердой почвы, не остаться между небом и землей. Я, дорогие мои, не могу притворяться, не могу ни жить вполовину, ни любить!

– Но, Олечка!
– опять пыталась что-то сказать Лидия Федоровна, однако Ольга, чтобы исключить всякие возражения, твердо заявила:

– Я разлюбила Юру!..

– Да, веселенького здесь мало, - сочувственно сказал Окунев.
– Не так это просто потерять веру в человека, тем более... если человек этот... Еще Вильям Шекспир, девочка, говорил: "Как можешь ты надеяться на милость, когда ее не проявляешь сам?" В данном случае твой Юрий Савельевич решительно никакой милости к тебе не проявил...

Растроганная словами старого доктора, Ольга отвернулась к окну и заплакала.

– Аркадий Осипович, она плачет!
– вскрикнула Лидия Федоровна, подбегая к ней.
– Олечка, милая, что с вами?

Окунев поднялся, растерянно потоптался на месте.

– Что же ты молчишь, скажи ей!
– потребовала Лидия Федоровна, чувствуя себя беспомощной.

– Доктор Ургалова!
– наставительно-строго произнес он, но тут голос его осекся, и старый доктор, сбросив пенсне, которое повисло на цепочке, прикрепленной к верхнему жилетному карманчику, стал вытирать платком глаза.
– Доктор Ургалова!
– пересилив себя, прежним тоном повторил он и уже более ласково добавил: - Понимаю отлично, что творится у тебя в душе, знаю, что обидно тебе... Но, девочка, жизнь прожить - не поле перейти...

– И не надо, Олечка, плакать!
– с нежностью сказала Лидия Федоровна, обнимая дрожащие Ольгины плечи.

Аркадий Осипович энергично взмахнул вытянутой рукой, державшей пенсне.

– Это ничего, что поплакала, - сказал он, - слезы ведь, они как бы очищают, после них становится легче. Обиду не всегда уймешь словами, здесь как раз слезы бывают посильней всяческих слов.

Мы таковы: природа чтит обычай

Назло стыду; излив печаль, я стану

Опять мужчиной...

Это - Вильям Шекспир, девочка моя!
– с важностью подчеркнул Аркадий Осипович.

Ольга, к радости стариков, отошла от окна и сквозь слезы виновато улыбнулась:

– Простите... Я немного излила свою печаль... Теперь буду мужчиной!

Наступило короткое, тягостное молчание, после чего Окунев спросил:

– А твой доктор Берестов приличный молодой человек?

– Приличный...

Ольге постелили на диване у самого окна, залитого ярким лунным сиянием, и она долго не могла заснуть. Она лежала, приподнявшись на локте, глядела на холмистый берег реки, на высокие стройные сосны в голубом сверкающем инее, от которых, несмотря на все еще крепкий мороз, казалось, уже веяло теплом.

3

Зима была на исходе. Охотники возвращались из тайги. С самого утра собирались они около райзаготконторы, дымили трубками, рассказывали друг другу, кто сколько сдал шкурок и какую сумму денег полагалось за них получить. А полагалось по пятьсот - шестьсот рублей, а кое-кому и поболее, и завмаг Гордей Капитонович Питря, щупленький, суетливый, с одутловатым, без всякой растительности лицом, торопился завезти побольше ходких товаров, заранее предвидя бойкую торговлю. После удачного охотничьего сезона наступила горячая пора для заготовителей и торговых работников, и Щеглов уже дважды вызывал их к себе, вносил поправки в списки товаров; резко сокращал спиртное, увеличивал количество одежды, постельных принадлежностей, продуктов. Одним словом, "резал" без пощады торговцев, хотя они в поте лица доказывали, что одной мануфактурой да консервированными компотами плана не выполнишь.