– Конечно, дело это добровольное. Но ты должен посчитаться и со мной! Что же мне, бросить мою работу на середине?..

– Зря ты заранее волнуешься! Съездим в отпуск, а там видно будет... Ничего лучшего не найдем, вернемся в Агур.

Ольга закрыла лицо руками и заплакала.

– Оказывается, и у каменных хирургов глаза на мокром месте, - сказал он с иронией.
– Успокойся, сюда идет Алеша.

Ольга быстро вытерла глаза, схватила полотенце и подбежала к рукомойнику.

Вошел Алексей Берестов - выше среднего роста, широкоплечий, с очень развитыми мускулистыми руками, покрытыми бронзовым загаром. Его открытое энергичное лицо с некрупными, глубоко сидящими черными глазами спокойно улыбалось.

– А наша Клавушка где?
– спросил он, переводя взгляд с Юрия на Ольгу.

– Она с Матреной Тимофеевной в лесу, цветы собирают, - ответил Юрий.

– Вы за мной, Алексей Константинович?
– спросила Ольга.

– Звонили из Кегуя, из интерната. Спрашивали, когда выпишем из больницы Кольку Копинку.

– Какая у Кольки температура?

– Все еще держится.

– Пусть еще несколько дней побудет в больнице.

– Хорошо, Ольга Игнатьевна, - сказал Берестов и обратился к Юрию: - А я сегодня с добычей. Поднялся чуть свет, сходил на протоку и за какой-нибудь час полтора десятка форелей поймал.

Ольга ласковыми глазами посмотрела на Берестова. Он перехватил ее взгляд.

– Будем варить уху?
– спросил он.

– Обязательно!
– сказала Ольга.

Берестов оживился:

– Понятно, что рыба по суху не ходит...

– Это уж как принято, - усмехнулся Юрий, довольный, что к Ольге вернулось хорошее настроение.

С гулянья пришла Клавочка. Пухленькая, белокурая, с большими, как у Ольги, глазами, она вбежала в комнату с охапкой багульника. Платье у девочки вымокло от росы, но она, казалось, не чувствовала этого и была счастлива, что атана, то есть бабушка, обещала сплести из этих цветов новый венок Катьке Юрьевне - так называла Клавочка свою большую скуластую куклу, обряженную в орочский национальный костюм.

– Верно, атана, сплетешь венок?
– спросила девочка седую горбатую орочку, которая стояла на пороге с дымящейся трубкой в зубах.

– Айя-кули, хитэ!*

_______________

* Хорошо, дитя мое!

Это и была Матрена Тимофеевна, безродная орочка, жившая по соседству. Чуть ли не со дня рождения Клавочки старушка помогала Полозовым по хозяйству; когда Ольга уходила в больницу, Матрена Тимофеевна оставалась с ребенком. Она привязалась к Клавочке, научила ее орочским словам, и Клавочка, к изумлению родителей, просыпаясь по утрам, кричала сперва матери: "Эня, сородэ!" - потом отцу: "Ама, сородэ!" - что означало: "Мама, здравствуй, папа, здравствуй!" Третьим неразлучным существом в компании Клавочки был огромный вислоухий пес по кличке Хуво - вожак из упряжки Евлампия Петровича.

Пес был занят только зимой, а все остальное время года бродил около Орлиной сопки, ожидая, когда ему выплеснут остатки какой-нибудь еды.

Однажды Клавочка сжалилась над бедной собакой, приласкала ее, накормила досыта, и с тех пор они стали неразлучны. Частенько Ольга со страхом смотрела, как Клавочка возится с собакой - садится на нее верхом, опрокидывает, подминает под себя, волочит за хвост, а Хуво только повизгивает добродушно.

– Клава, перестань возиться, он укусит тебя!
– кричала в окно Ольга, на что девочка, заливаясь смехом, отвечала:

– Если укусит, я ему хлеба не дам!

– Ну смотри, озорница! Потом придется тебе уколы делать.

– Твои уколы небольные!
– говорила Клавочка.
– А мои больные...

– Кому ты делала уколы?

– Катьке Юрьевне, - серьезно сказала Клавочка.
– Вчера ее Хуво за носик укусил... Я Катьке уколола цепротып!

Ольга не удержалась от смеха:

– Стрептоцид?

– Нет, це-про-тып!
– упрямо повторила Клавочка.

И Ольга решила занести "цепротып" в тетрадку, куда уже записала многие другие слова из Клавочкиной речи, вроде "ресики" - листики, "пузики" - пуговки и т. д.

Берестов, который питал особенную нежность к Клавочке, спросил:

– А когда, Юрьевна, покатаемся на оморочке?

– На оморочке нельзя, а на ульмагде - пожалуйста!
– сказала Ольга, встретившись взглядом с Берестовым.

– Почему, эня, нельзя?
– недоумевала Клавочка.

– Оморочка маленькая, может опрокинуться, а ульмагда большая, устойчивая...

– Дядя Алеша тоже большой и устойчивый!
– под общий смех возразила девочка.
– Он оморочку не опрокинет.

– Верно, умница!
– воскликнул Берестов, хватая Клавочку и легко подбрасывая под потолок.

– Ну, хватит, Клава, садись кушать!
– сказала Ольга и обратилась к орочке: - Довольно вам свою трубку жевать, Матрена Тимофеевна, садитесь и вы чай пить!
– и, глянув на нее строго, прибавила: - Сколько раз, милая, я просила вас не ходить с ребенком в заросли багульника. Эти цветы не для детей. Они и взрослых одурманивают, а вы собираетесь сплести Клавочке венок из багульника.

– А ты, мамка-доктор, помню, говорила, цто любись багульник. Дазе, помнись, когда я мед багульниций принесла, ты его оцень хвалила.