Ольга громко, от души смеялась.

– Должна вам сказать, - сквозь смех произнесла она, - когда Николай Иванович приехал во второй раз в Агур без бороды, я его тоже не сразу узнала.

– Самое интересное в этой истории, - сказал Николай, - что Клавушка доказала свою священную верность мужу.
– Он взял Клавину руку, хотел поцеловать, но она отдернула ее:

– Коленька, не подхалимничай, все равно уеду в Ленинград, к маме.

– Никуда ты от меня не уедешь, - спокойно ответил Медведев.
– Теперь тебе остается подарить мне таежника, и все у нас пойдет на лад...

– Что, у вас в леспромхозе лесорубов мало?
– отпарировала Клава.

– Почему именно лесоруба?
– возразил Медведев.
– Из нашей глубинки может выйти и Ломоносов, и Менделеев...

– Медведев, не тешь себя надеждами. Не родятся от тебя ни Ломоносовы, ни Пушкины...

Николай с веселым лукавством посмотрел на Ольгу.

– Если верить медицине, что наследственность передается главным образом по материнской линии, то ты права Клавушка.

– Вот видите, какой он самоуверенный! А вы, доктор, долго думаете жить в Агуре?
– спросила Клава.

– Наверно, долго. Врачу - не выбирать места. Они везде нужны, а здесь особенно. Уже начала ездить по участку на вызовы, сделала несколько операций. Не за горами время, когда построят у нас в Агуре новую больницу с хорошей аппаратурой и лабораторией. Приедут врачи, создастся коллектив, будем спорить, экспериментировать.

– В тайге экспериментировать!
– удивленно воскликнула Клава.
– Просто уму непостижимо!

– Смотря какому уму!
– сорвалось у Николая, но он сразу же осекся, перехватив суровый, почти злой взгляд жены. Желая смягчить сказанное, добавил: - Вот видишь, дорогая, не место красит человека.

– Не замечаю, чтобы ты сильно украсил свое место! Какой была, такой и осталась твоя глушь. И в конце концов, речь идет о врачах. А что могу сделать я, когда даже приличной передвижки нет? Разве для этого я училась в библиотечном, чтобы ездить по лесопунктам и всовывать лесорубам книжечки: "Прошу вас, пожалуйста, почитайте Ромена Роллана". Таежники больше думают, как бы маленькую выпить, а не романы читать.

– Неверно, Клава, - сердито сказал Николай.
– Вот ты и сделай так, чтобы они вместо маленькой взяли в руки Ромена Роллана, Максима Горького, Фадеева. Я вот осенью захватил с собой на лесопункт "Сестру Керри" Драйзера. Выдался свободный часик, лег под тополек, стал читать. А ребята просят меня: "Товарищ инженер, почитай-ка вслых!" Так и сказал один паренек - "вслых". Я прочитал главку - и как слушали! Даже про обед свой забыли ребята. А ты говоришь, страсть у них к маленькой. От скуки это, Клавушка, от скуки. Ты ведь, в сущности, такой же врач, как и Ольга Игнатьевна, ведь и души людей надо лечить, чтобы они здоровыми были... А ты день-деньской все пилишь меня, хуже, чем электропила.

– Медведев, пожалуйста, прекрати!
– крикнула Клава, отодвигая недопитый чай.
– Я не собираюсь верхом на коне развозить книги по вашей тайге. Так и молодость пройдет.

– Вы слышали, Ольга Игнатьевна, - сказал Медведев и, махнув рукой, добавил: - Вот так и воюем!

– Нет, сто раз права моя мамочка, - несколько поостыв, тихо сказала Клава.
– Все больше убеждаюсь, что ты не из тех, кто может принести мне счастье.

– Счастье - ведь оно разное, - твердо заявила Ольга.
– Оно и тогда, когда ты нужна людям и по мере своих сил приносишь им какое-нибудь, пускай самое крохотное, благо. Понятно, я говорю это со своей, так сказать, врачебной колокольни. Исцелять людей от недугов, возвращать их к жизни, к труду, к бодрости, - конечно, это счастье!

– Ну и молодец же вы, Ольга Игнатьевна!
– прервал ее Медведев.
– И повезло же моему другу, честное слово!

Ольга, посмотрев на Клаву, перевела разговор на шутливый тон.

– Ваш благоверный почему-то жалеет, что не он, а Юрий Савельевич попал ко мне на операционный стол.

– Вот нахал, а еще ухмыляется, - тоже шутливо сказала Клава.
– А вы, Олечка, утверждаете, что он хороший человек...

– Решительно утверждаю!

Клава пожала плечами:

– Что ж, бывает, что и врачи ошибаются в диагнозе.

Медведев плюхнул из бутылки в фужер вина, разлив его на скатерть, и, глянув извинительно на Клаву, залпом выпил.

– Я, Ольга Игнатьевна, тоже далеко не графского рода, - сказал он. Мой отец - простой крестьянин. Погиб в финскую войну. Осталось нас у матери четверо, мал мала меньше. Работал я и конюхом в колхозе, и чернорабочим на стройке. А когда приехал в Ленинград, тоже не было у меня ни кола ни двора. Устроился учеником слесаря на завод, а по вечерам учился. И вот стал инженером. Так должен же я отплатить добром моему государству! Клавина мама мечтала выдать свою дочь не меньше как за доцента. А тут подвернулся я, мужик простой. И у мадам Тороповой, видите ли, обострилась мигрень...

– Не смей так говорить о моей мамочке!
– возмутилась Клава.

Однако Николай не обратил ни малейшего внимания на ее протест и с прежней горячностью продолжал:

– Ты спрашивала Ольгу Игнатьевну, счастлива ли она, Она тебе уже ответила. А ты, Клавушка, не имея, в сущности, никаких забот, не обремененная ни детьми, ни тяжелой работой, живешь, так сказать, под крылышком у мужа и чувствуешь себя глубоко несчастной.

Клава сидела опустив глаза, и Ольге показалось, что в душе у нее происходит борьба.