роза страшных послушаний,

роза белая Грааля,

отверзающая Paul

1913.

Сегодня с утра дождь да тучи,

под дождем так угрюм кельнский Дом,

как дым, смутен облик могучий,

ты его узнаешь с трудом.

Как монах, одинокой тропою,

запахнувшись зло в облака,

он уходит упрямой стопою

в иные, в родные века.

А лишь станет совсем туманно,

он, окутанный мраком ночным,

как вещий орел Иоанна,

вдруг взмоет над Кельном родным;

вознесется плавно и гордо,

станет бодрствовать целую ночь,

громовержушим «Sursum corda!»

отгоняя Дьявола прочь.

Чистилища вечерняя прохлада

в твоих тенях суровых разлита,

но сочетают окна все цвета

нетленного Христова вертограда.

И белый луч, от Голубя зажжен,

сквозь все лучи и отблески цветные,

как прежде в сердце бедное Марии,

Архангелом в твой сумрак низведен.

Его крыло белей и чище снега

померкло здесь пред Розою небес,

и перед Тем. Кто Альфа и Омега,

возносится столпов воздушный лес.

В страну, где нет печали, воздыханья,

уводит непорочная тропа,

и у органа молит подаянья

погибших душ поникшая толпа.

(Maria del Lilia)

У ног твоих беснуются авто,

толпа ревет: «Satan il destruttore!»

Но ты молчишь, в твоем угрюмом взоре

века не изменилося ничто.

В тебе душа титана Бриарея,

пред Агнцем кротко падшего во прах,

среди врагов заложником старея,

ты задремал по грудь в иных мирах.

Разубранный снаружи прихотливо

таишься ты, не тратя лишних слов,

но яростны твоих колоколов

немолчные приливы и отливы.

Все предали, но свято ты хранишь

синайских громов отчие раскаты,

Архангела-гонца глагол крылатый,

видений райских пламенную тишь...

Уж шесть веков, как в нас померкла вера,

блюди же правду дантовых терцин,

на куполе — сверженье Люцифера,

и над распятьем черный балдахин.

О Доминик, мертва твоя гробница,

не слышен лай твоих святых собак;

здесь складки мертвые, бесчувственные лица,

здесь золото и мрамор, сон и мрак.

В холодной мгле безумная Мария,

как трепетная раненая лань,

рвет на груди одежды голубые

и на Отца, стеня, подъемлет длань.

У ног ее окровавленный муж

простерт, вкусив покой давно желанный,

и давит сердце вздох благоуханный

цветов увядших и бескрылых душ.

I.

Здесь он бродил, рыдая о Христе,

здесь бродит он и ныне невидимкой;

вокруг холмы, увлажненные дымкой,

и деревянный крест на высоте.

Здесь повстречался первый с ним прохожий,

здесь с ним обнялся первый ученик.

здесь он внимал впервые голос Божий

и в небе крест пылающий возник.

Железный змей, безумием влекомый,

вдали бежал со свистом на закат,

и стало так все радостно-знакомо,

все сердцу говорило тайно: «Брат!»

Здесь даже тот, кому чужда земля,

кто отвергал объятия природы,

благословит и ласковые всходы

и склоны гор на мирные поля.

О Божий Град! То не ограда ль Рая

возносится на раменах холма?

Не дети ли и Ангелы, играя,

из кубиков сложили те дома?

И как же здесь не верить Доброй Вести

и не принять земную нищету?

О, только здесь не молкнет гимн Невесте

и Роза обручается Кресту.

Прими ж нас всех равно, Христова нива!

К тебе равно сошлися в должный срок

от стран полудня кроткая олива

и от земель славянских василек!

II.

Вот голуби и дети у фонтана

вновь ангельскою тешатся игрой,