и чуткие насторожились стулья.

Все ближе звон болтливых бубенцов,

невинный смех изящного разгулья.

Вот хлынули, как пестрый дождь цветов

из золотого рога изобилья,

копытца, рожки, топот каблучков,

и бабочек и херувимов крылья.

Здесь прозвонит, окрестясь с клинком клинок,

там под руку с Жуаном Инезилья,

а здесь Тритон трубит в гигантский рог;

старик маркиз затянутый в жилете

едва скользит, не поднимая ног,

вот негр проходит в чинном менуэте,—

и все бегут, кружат, смешат, спешат

сверкнуть на миг в волшебно-ярком свете.

И снова меркнут все за рядом ряд,

безумные мгновенной пестротою

они бегут, и нет пути назад,

и всюду тень за яркой суетою

насмешливо ложится им вослед,

и Смерть, грозя, бредет за их толпою.

Вот слепнет бал и всюду мрак... О нет!

То за собой насмешливые маски

влекут, глумясь, искусственный скелет,

предвосхищая ужас злой развязки.

Ш. Д'Ориаса

Среди наследий прошлых лет

с мелькнувшим их очарованьем

люблю старинный менуэт

с его умильным замираньем.

Ах, в те веселые века

труднее не было науки,

чем ножки взмах, стук каблучка

в лад под размеренные звуки!

Мне мил веселый ритурнель

с его безумной пестротою,

люблю певучей скрипки трель,

призыв крикливого гобоя.

Но часто ваш напев живой

вдруг нота скорбная пронзала,

и часто в шумном вихре бала

мне отзвук слышался иной,—

как будто проносилось эхо

зловещих, беспощадных слов,

и холодело вдруг средь смеха

чело в венке живых цветов!

И вот, покуда приседала

толпа прабабушек моих,

под страстный шепот мадригала

уже судьба решалась их!

Смотрите: плавно, горделиво

сквозит маркиза пред толпой

с министром под руку... О диво!

Но робкий взор блестит слезой...

Вокруг восторг и обожанье.

царице бала шлют привет,

а на челе Темиры след

борьбы и тайного страданья.

И каждый день ворожею

к себе зовет Темира в страхе:

— Открой, открой судьбу мою!

— Сеньора, ваш конец — на плахе!

Полу-задумалась она, полу-устала...

Увы, как скучно все, обыденно кругом!

Она рассеяно семь раз перелистала

свой маленький альбом.

Давно заброшены Бодлер и «Заратустра»,

здесь все по-прежнему, кто что бы ни сказал...

И вот откинулась, следя, как гаснет люстра,

и засыпает зал.

Она не чувствует, как шаль сползла с колена,

молчит, рассеянно оборку теребя,

но вдруг потухший взгляд коснулся гобелена,—

и узнает себя.

То было век назад... В старинной амазонке

она изысканно склоняется к луке,

на длинные черты вуаль спадает тонкий,

и кречет на руке.

Сверкает первый луч сквозь зелень молодую,

крупицы золота усыпали лужок,

все внятней хоры птиц, и песню золотую

вдали запел рожок.

Последняя звезда еще дрожит и тает,

как капля поздняя серебряной росы,

лишь эхо смутное из чащи долетает

да где-то лают псы...

И та, другая, ей так странно улыбнулась.

и перья длинные чуть тронул ветерок...

Забилось сердце в ней, но вот она проснулась,

и замолчал рожок...

Мерцает черным золотом аллея,

весь парк усыпан влажными тенями,

и все, как сон, и предо мною фея

лукавая... Да, это вы же сами?

Вот, улыбаясь, сели на скамейку...

Здесь день и ночь ложатся полосами,

здесь луч ваш локон превращает в змейку,

чтоб стал в тени он снова волосами.

Я говорю смущенно. (Солнце прямо

смеется мне в глаза из мертвой тени.)

Вы здесь одна, плутовка? Где же мама?

Давно, давно на бледном гобелене