и алтаря решетка золотая

на золото монет перелита.

Уж вороны над нами стаей черной

развернуты, как знамя Сатаны,

как дым от жертвы Каина тлетворный,

моленья наши пасть осуждены.

На улицах собаки воют жадно,

предчувствуя добычу каждый миг,

и месяц злой насмешливо, злорадно

над городом кривой возносит лик.

Свой кроткий лик от нас сокрыла Дева,

и снизошла кровавая роса

и оскверненный крест на небеса

возносит прочь, сверкая, Ангел гнева.

Среди песков рыдает Miserere,

со всех сторон, пылая, дышит ад,

мы падаем, стеня, за рядом ряд,

и дрогнул дух в железном тамплиере.

Лукав, как демон, черный проводник.

к своим следам мы возвращались дважды,

кровь конская не утоляет жажды,

растущей каждый час и каждый миг.

В безветрии хоругви и знамена

повисли, как пред бурей паруса;

безмолвно все. ни жалобы ни стона,

лишь слезный гимн восходит в небеса.

Господне око жжет и плавит латы,

бросает лук испуганный стрелок,

и золотые падают прелаты,

крестом простерши руки, на песок.

Роскошная палатка короля

вся сожжена Господними лучами...

А там, вдали, тяжелыми мечами

навек опустошенная страна.

Мы ждем конца, вдруг легкая чета

двух ласточек, звеня, над нами вьется

и кличет нас и плачет и смеется

и вдруг приникла к дереву креста.

И путникам, чей кончен путь земной,

воздушный путь до стен Иерусалима,—

путь благодатный, радостный, иной

вещают два крылатых пилигрима.

Идет навстречу мне странник,

высок, величав и строг.

— Кто Ты, Божий посланник?

Отвечает Он тихо: «Я — Бог!»

Речь старца что гром призывный,

в руках — золотой ларец,

в ларце том — замок дивный,

в том замке — храм и дворец.

Во дворце — огни да злато,

и двенадцать рыцарей в нем

средь дам, разодетых богато,

сидят за круглым столом.

Поют; под ладные песни

вращается стол и мир,

каждый час светлей и чудесней

их вечный, радостный пир.

Во храме — строги тени;

бледнее мертвецов

склоняют там колени

двенадцать чернецов.

Сам Бог внимает строго

святую их печаль,

в том храме — сердце Бога,

в том храме — святой Грааль!

Речь старца — гром призывный;

вот Он закрыл ларец,

исчезли замок дивный,

храм и дворец.

Сокрылся старец строгий;

один я в тьме ночной,

иду — и две дороги

бегут передо мной.

Тайно везде и всегда

грезится скорбному взору

гор недоступных гряда,

замок, венчающий гору.

Кровью пылает закат,

башня до облак воздета...

Это — святой Монсальват,

это — твердыня завета!

Ангельским зовом воззвал

колокол в высях трикраты,

к башням святым Монсальвата

близится строгий хорал.

Руки сложив на груди,

шествуют рыцари-братья

по двое в ряд; впереди

старец предносит Распятье.

Шествуют к вечным вершинам,

где не бывал человек,

под золотым балдахином

кроя священный ковчег.

«Сладостен сердце разящий

древка святого удар,

радостен животворящий

неиссякающий дар.

Кровью и пламенем смело,

страшный свершая обряд.

с сердца омоем и с тела

Змея старинного яд.

Да победит чистота!

С нами молитвы Марии,

все страстотерпцы святые

и легионы Христа!»

Крепнет их голос, и снова

хор их молитвенно тих,

старец седой и суровый,

молча, предводит других.

И, растворяясь приветно,

их принимают Врата...

Миг — и исчезла мечта,

сон дорогой и заветный.

Промчится, как шум бесследный,

все, чем славна земля...