в их волненье сомненье свое убаюкав,

бесконечность раздумий в безумии звуков,

закружись полусонно, как легкая тень,

оброненная тучкой на меркнущий день.

I. Rococo triste

Вечерний луч, озолоти

больные розы небосклона!

Уж там с небесного балкона

звучит последнее «Прости!»

И золотые кастаньеты

вдруг дрогнули в последний раз,

и вот ночные силуэты

к нам крадутся, объяли нас;

И тем, чьи взоры ужасает

мир солнца, стройно и легко

из полумрака воскресает

грусть вычурная Рококо.

Вот тихо простирает крылья

на парк, на замок, на мосты

ниспав небрежно, как мантилья,

испанский вечер с высоты.

И весь преобразился сад,

пилястры, мраморы, карнизы,

везде бегут, на всем дрожат

Луны причуды и капризы.

Фонтан подъемлет клюв и вот

уж сыплет, зыблет диаманты,

волшебный шлейф Луны Инфанты

влачится по ступеням вод.

И верится, здесь на дорожке

под фантастической листвой

ее капризно-детской ножки

проглянет кончик голубой.

Обман спешит стереть обман...

Мосты, беседки... Мы в Версале,

и мы от запахов устали,

нам утомителен фонтан.

Кругом ни шороха, ни звука,

как хрупки арабески сна,

но всюду неземная скука

и неземная тишина!

В листве желанно и фигурно

застыл орнамент кружевной;

здесь все так мертво, так скульптурно

и все напудрено Луной!

Но этот странный мир постижен

лишь тем, кто сам иной всегда,

и трепетен и неподвижен

и мертво-зыбок, как вода;

кто, стили все капризно слив,

постиг бесцельность созерцанья,

усталость самолюбованья,

и к невозможному порыв.

II. Rococo gai

Когда душе изнеможенной

родное небо далеко,

и дух мятется осужденный,

лишь ты прекрасен изощренный,

капризно-недоговоренный,

безумно-странный Rococo.

Ты вдруг кидаешь на колонну

гирлянд массивных цепь... и вот

она, бежавшая к балкону,

свою надменную корону

склоняет ниц, к земному лону,

потешной карлицей встает.

Ты затаил в себе обиды

от повседневности тупой,

твой взор пресыщенно-слепой

живят чудовищные виды,

и вот твои кариатиды

растут, как башни, над толпой.

Твои кокетливые змеи,

твои скульптурные цветы,

твои орнаменты, трофеи,

скачки, гримасы и затеи,

отверженным всего милее.

как бред изломанной мечты.

Лишь ты небрежный и свободный

в своих обманах мудро-прав,

загадочен, как мир подводный

с его переплетеньем трав;

мятеж с условностью холодной

невозмутимо сочетав,

лишь ты всевидящий провидишь

в затейливости — забытье,

ты цель лишь в сочетаньи видишь,

равно увенчиваешь все,

и все, венчая, ненавидишь,

влача проклятие свое.

Лишь ты коварный, вечно разный

все очертанья извратил;

неутомимый, неотвязный,

изысканный и безобразный

в один узор винтообразный

ты все узоры закрутил.

Лишь ты, своим бессильем сильный,

ты, с прихотливостью герба,

в бесстильности капризно-стильный,

с твоей гримасою умильной,

мне дорог, как цветок могильный,

приосенивший все гроба.

Лишь ты цветешь, не умирая,

не знаешь слез, всегда грустя,

скелет в гирлянды убирая,

ты души, что лишились Рая,

научишь изменять, шутя,

научишь умирать, играя!

В день изгнаний, в час уныний,

изнемогший, осужденный,

славословь три вечных розы,

три забытые обета.

Роза первая — смиренье,

Бедняка Христова сердце,

роза скорби, обрученье

со святою Нищетою!

Славословь другую розу —

целомудрие святое,

сердце кроткое Марии,

предстоящей у Креста.

Роза третья — сердце Агнца,