«Утоли моя печали».

Неизгладимыми строками

я вышил исповедь мою,

легко роняя над шелками.

воспоминаний кисею.

В ней тюль Весны, шелк красный Лета

шерсть Осени и Зимний мех,

переплетенье тьмы и света,

грусть вечера и утра смех.

Здесь все изысканно и странно,

полно утонченных причуд,

и над собою неустанно

вершит неумолимый суд.

Здесь с прихотливостью безумий

во всем расчет соединен,

и как в безмолвьи вечном мумий,

смерть стала сном, стал смертью сон.

Здесь все учтиво так и чинно,

здесь взвешен каждый шаг и жест,

здесь даже бешенство картинно,

и скрыт за каждым словом крест...

Но смысл, сокрытый в гобелене,

тому лишь внятен, в том глубок,

кто отрешенных измышлений

небрежно размотал клубок,

и в чьей душе опустошенной

стерт сожалений горький след,

кто в безупречный триолет

замкнул свой ропот исступленный,

кто превозмог восторг и горе,

бродя всю жизнь среди гробов,

для истлевающих гербов,

для непонятных аллегорий.

Кто, с детства страсти изучив,

чуть улыбается над драмой,

и кто со Смертью, словно с Дамой,

безукоризненно учтив; —

и для кого на гобелене

весь мир былой отпечатлен

кто, перед ним склонив колени,

сам только мертвый гобелен.

Влюбленных в смерть не властен тронуть тлен.

Ты знаешь, ведь бессмертны только тени.

Ни вздоха! Будь, как бледный гобелен!

Бесчувственно минуя все ступени,

все облики равно отпечатлев,

таи восторг искусственных видений;

забудь печаль, презри любовь и гнев,

стирая жизнь упорно и умело,

чтоб золотым гербом стал рыжий лев,

серебряным — лилеи венчик белый,

отдай, смеясь, всю скуку бытия

за бред мечты, утонченной и зрелой...

Искусственный и мертвый след струя,

причудливей луны огни кинкетов,

капризную изысканность тая;

вот шерстяных и шелковых боскетов

без аромата чинные кусты,

вот блеск прозрачный ледяных паркетов,

где в беспредельность мертвой пустоты

глядятся ножки желтых клавикордов...

Вот бальный зал, весь полный суеты,

больных цветов и вычурных аккордов,

где повседневны вечные слова,

хрусталь зеркал прозрачней льда фиордов,

где дышит смерть, а жизнь всегда мертва,

безумны взоры и картинны позы,

где все цветы живые существа,

и все сердца искусственные розы,

но где на всем равно запечатлен

твой странный мир, забывший смех и слезы,

усталости волшебной знавший плен,

о, маг. прозревший тайны вышиванья

в игле резец и кисть, Жиль Гобелен!

Пусть все живет — безумны упованья!

Равно бесцельно-скучны долг и грех;

картинные твои повествованья

таят в себе невыразимый смех!

Ты прав один! Живое стало перстью,

но грезы те, что ты вдали от всех

сплел, из отверстья к новому отверстью

водя иглой, свивая с нитью нить.

бессмертие купив послушной шерстью,—

живут, живут и будут вечно жить

загадочно, чудесно и капризно;

им даже смерть дано заворожить.

В них тишина, печаль и укоризна,

Тебе, о Жиль. была чужда земля

и далека небесная отчизна,—

ты отошел в волшебные поля,

где шелковой луны так тонки нити,

толпы теней мерцаньем веселя,

и где луна всегда стоит в зените,

там бисер слез играет дрожью звезд

на бархате полуночных наитий,

там радуга, как семицветный мост

расшита в небе лучшими шелками...

О Гобелен, ты был лукав и прост!

Как ты, свой век, владыка над веками,

одно лишь слово — изощренный вкус —

запечатлел роскошными строками;

божественных не признавая уз,

обожествив причуды человека,

ты был недаром гений и француз,

прообраз мудрый будущего века.