– А как далеко?
– всё-таки уточнил он, когда машина помчалась по кольцу.

– Еще часика два, - успокоила его девушка. Максим принял и это, попробовал завести беседу о мелькающей природе, потом сообщил водителю о своём мнении насчет "тройки", как об одной из самых удачных моделей совкового периода. Но все молчали. Даже водитель, явно расцветший от комплимента, промолчал - все были настороженно напряжены.

Автомобиль несколько раз сворачивал на все худшие и худшие дороги и, в конце концов, загромыхал старыми амортизаторами, подпрыгивая на ухабах. Проехали несколько всё более заброшенных деревенек, углубились в лесок и уже здесь остановились возле полуразвалившегося "дворянского гнезда".

– Пойдём, - пригласила девушка внутрь этого особнячка. Ребята встали по бокам, но, глядя на послушание гостя, несколько отошли. Так, просто сопровождающие. Теперь Максим увидел, что оба они были выше и мощнее его. Водитель с ними не пошел - открыл капот и погрузился в привычное всем автолюбителям прежних времен занятие.

Солнце начинало цеплять наиболее высокие деревья. Вечер был тихий, теплый, какой-то прозрачно-чистый. Максим сидел на старой скамейке и пытался сдержаться.

– Мммма, мммма, умммм, - мычал он, скрывая душившие его рыдания. Несмотря на просьбы оставить его одного " подумать", рядом сидела Татьяна и успокаивающе гладила юношу по плечу.

– Ну что ты? Ну что ты? Ну, успокойся, - испуганно шептала она.

– Как же так? Господи, как же так? и зачем?
– срывающимся голосом, всхлипывая, обращался к самому себе подросток.
– Как же мы можем? Как же мы можем, жрать, веселиться… Как же мы можем вообще жить спокойно, когда рядом вот такое? Как?
– повернул он мокрое от слез лицо к девушке.

– А что я? А что мы?
– начала тоже всхлипывать, но - от несправедливого обвинения Татьяна.
– Я узнала, когда Алешку негде было оставить. На время. Вот, увидела. Теперь мы помогаем. Чем можем. А ты, ты поможешь?

– Сделаю всё. Всё, что смогу. Всё, что в моих силах, - уже твердым голосом заявил Максим.
– Начнем прямо сейчас, - подхватился он.

– А дежурный? А медсестра?

– Будут спать, - отмахнулся юноша.
– И вот что… - остановился он. Твоего эскорта не надо. Охраны тоже. Не сбегу. А зеваки или контролёры мне не нужны. Не цирк. И не балаган.

– Хорошо. А мне можно?

– Ну, ты уже видела…

– Да, как вы с сестрой, - не удержалась девушка.

– Это было совсем не то, что ты подумала. Но… оставайся.

Они вновь вошли в обитель, столь потрясшую подростка. Точнее, даже не она. Как понял Максим, стараниями этих ребят здесь было чисто, хоть и бедно. Но в самих комнатах… Это был детский дом, точнее даже - приют, для маленьких калек, от которых отказались родители. Или у которых не было родителей. И если в детских домах, где раньше побывал Максим, царила тоска, то здесь - боль и отчаяние. Часть детей не понимало, что они калеки. Они терпели боль, как непременный атрибут жизни. Но боль остается болью, и как не сильно было детское начало в этих малышах, как бы не баловались, как бы не проказничали они иногда, в глазах постоянно оставались невыплаканные слезы и ужас ожидания очередного прилива недуга. Но были и другие, уже осознавшие когда-то прелесть здорового существования. А кто-то, - и счастье родительского тепла. Теперь эти маленькие люди просто излучали не только красные волны боли, но и черные волны отчаяния.

Слезы навернулись у Макса уже через несколько минут. Самое ужасное для восприятия было смотреть в эти глаза. А загадочная чувствительность нашего героя к биополям просто захлестнула его черными волнами. Когда же он увидел, как эти изгои нашего мира пытаются играться, двигаться, услышал их детские, все-таки звонкие, но какие-то обреченные голоса, а затем, когда к одному из несчастных пришла боль - и покорный, и от этого ещё более несчастный плачь, - юноша, захлебываясь жалостью и состраданием, кинулся вон.

– Ты понял? Ты сможешь?
– бросилась за ним Татьяна.

– Мне надо…подумать… одному, - давясь слезами, простонал он. Ребята послушно ушли, повернулась и девушка. Но, увидев, как дрожат плечи юноши, осталась, тихонько присев рядом.

Сейчас Максим вошел в приют безнадёги с другим настроением, - озлобленной на весь свет решительностью. Двумя жесткими взглядами уложив почивать до утра дежурного врача и медсестру, он, проходя по комнатам, оглядывал уже устроенных на ночлег ребятишек.

– Здесь их двадцать один. Я не смогу пробыть здесь три недели. Нет, смогу, если понадобиться. Сколько надо, останусь! Но есть другие… Вот что, - решил он. Тань, давай их разложим по болезням. Вот этого, этого и этого. И вот этого. Да, четверых. У них одно и тоже. Попробую сразу. Однажды пробовал - объяснял он, вместе с девушкой перенося сонных деток.

Так началась битва с судьбой, с роком, или с дьяволом, искалечившими этих несчастных, Богом забытых его же созданий. Или не забытых? Ведь появился здесь таинственный целитель. Каждую ночь в одном из окон приюта были видны сполохи - то ярко-голубого, то золотого цвета. Недоверчивые Татьянины друзья всё- таки понаблюдали за странным процессом и теперь знали: голубые сполохи - лечит, золотистые - закрепляет достигнутое. Макс отдавал свои силы без остатка, отрубался над больными и по негласному соглашению, Татьяна в этот момент звала парней. Те переносили юношу в кресло к лунному свету, и затем вновь удалялись в ночную темноту. Отправить их вообще было немыслимо - на их глазах свершалось чудо. Поверить пришлось, когда первая четверка начала бурно выздоравливать. Неизлечимая, врожденная болезнь мозга вдруг оставила их. Столь неожиданное исцеление безнадежных не прошло незамеченным и для медперсонала - всех четверых увезли на исследования.